сквозняки

мотивация почти потеряна. грань вот-вот наступит. ещё совсем чуть-чуть, капельку, и карандаш треснет в руке, грифель вылетит и затеряется в какой-то из дыр в полу. покатится вниз, в неизвестность. но, на удивление, сил раздавить его не хватает, крепкий. листы исписаны и изрисованы, всё в кривых каракулях, выстраивающихся в один больной глухой смех бумаги, она сама рвётся от приступов и издаёт ещё более громкие, более противные слуху звуки. или кто-то её рвёт. разум не затуманен, он отступает на второй план по воле хозяина. хозяина ли? подсознание, как статный высокий мужчина, вышагивает вперёд, опирается на трость ощущений и с чувством превосходства поправляет свой поблëскивающий на свету монокль. в глазах темнеет. рука двигается не так, как должна, дёргается куда-то, а на плечах плотной хваткой сжимаются длинные пальцы. холодные. тонкие, будто кости кожей обтянули. будто надели резину на перо. будто попытались натянуть наволочку на матрас. дурацкое сравнение. дверь издаёт скрип, и плечо отпускают. глаза снова начинают видеть, а рука спокойно лежит на столе. в дверном проёме тихо, будто и нет никого вовсе. кажется, слух обманула иллюзия, или в дом попросту забрался сквозняк. сквозняк действительно забрался, но с целью более важной, чем потрепать двери и пошелестеть бумагой на столе. сквозняк теперь затаился у входа в комнату и безумным взглядом наблюдает. выжидает момент. для чего? для чего-то. просвистеть между рёбрами, поскрести ногтями о лёгкие, а потом нежно прошептать что-то на ухо и забраться внутрь, поселиться между извилин мозга и рвать, рвать, рвать. рвать бумагу, рвать руки, рвать черепную коробку, как картонку. бесстыдно угрожать разуму, подсознанию. а потом снова тихо перебирать пряди засаленных тёмных волос и снова медленно дышать над головой. сквозняк – противная вещь. теперь скрипит окно. закрывается совсем, а потом опять открывается. чуть-чуть, сверху. для того, чтобы не пропустить сквозняк в дом. чтобы пропустить только свежий, прохладный воздух, ещё приятно пахнущий скошенной травой и дождëм. на лицо прилетает капля. маленькая, но такая ощутимая и приятная. а за каплей прилетают два слова: одно красивое, а второе нет. одно возвышенное, выписывающее круги и спирали под потолком, а после скромно кланяющееся публике, а второе иссохшее, будто похороненное давным-давно в бордовом гробу с крестом на крышке. теперь скрипит окно. закрывается совсем и не открывается снова. пропускает капли воздуха, свежего, прохладного, а ещё приятно пахнущего скошенной травой. или не пахнущего вовсе. кто знает. но пропускает два слова: одно... нестерпимо, ужасно. карандаш всë-таки ломается. деревянная оправа загоняет занозу в палец, а грифель, не сумевший даже выпасть на стол, выглядит так уныло и отчаянно, что хочется собственноручно подкинуть его вверх и даже не смотреть, куда упадёт. или смотреть, но не трогать более. или трогать, но не поднимать. или... вода приятно смачивает горло. сердце снова с энтузиазмом отстукивает весёлый марш. не возвращается к заунывной мелодии, что пело буквально секунду назад. оно смеётся: "хо! хо! хо!", гордо потирает усы и важно вскидывает брови с очередным ударом. оно ещё не знает, что затворено в клетке из рёбер, оно колотится туда-сюда и всё больше набирает темп. а потом, устав, двигается медленнее. тяжело дышит и оставляет глупые амбиции позади. совсем отказывается от своего позитива. чья-то рука спокойно забирает сломанный карандаш из своей и крутит его в воздухе какое-то время. чужие губы то сжимаются, то разжимаются, делая необычные и даже забавные фигуры. он говорит? почему не слышно слов? откуда-то из-под половиц раздаётся скрежет, как будто крысы скребутся. это грифель карандаша выбирается обратно, наружу. возвращается к привычному обволакивающему дереву, так приятно сохраняющему тепло, притирается и вновь встаёт на место. одной проблемой меньше. теперь можно продолжать монотонно выводить кривые линии на бумаге. грифель не выпадал. странно, но приятно. иронично. где? везде, вся жизнь – ирония, смешная и нелепая, но такая загадочная, важная. надоедливая до ужаса, сравнишь с мухой и ни разу не промахнёшься. мухи сидят на обратной стороне стекла. жужжат и ждут, когда окно откроется и впустит их внутрь пожирать остатки еды на кухне. заскрипит. закроется совсем и откроется снова. создаст маленькую узкую щель, в которую протиснуться могут разве что воздух или кошка. в комнате совсем темно. от досок на полу веет жаром, как будто весь день они грелись под августовским солнцем, а теперь пылают в огне. холодная лужа воды на полу так приятно контрастирует с ними, хочется ещё раз наступить, запачкаться. в комнате совсем светло. от досок на полу веет холодом, как будто весь день они мëрзли под декабрьским снегом, а теперь леденеют в сугробах. тёплая лужа воды на полу так приятно контрастирует с ними, хочется ещё раз наступить, запачкаться. в комнате совсем... язык прирос к нëбу, хочется раскрыть рот пошире и закричать всеми своими голосовыми связками, но получается только слегка разомкнуть губы и издать полусипящий-полушипящий звук. этого хватает, в зубы тут же ударяется ветер, проникает дальше, выворачивает наизнанку альвеолы лёгких, проходится смелым движением по позвоночнику и отпускает, уходя дальше, в пятки. пальцы на ногах неприятно ноют. в голове как-то пустеет, уходят и сознание, и подсознание, сердце расширяется и, незаметно для самого себя протискиваясь сквозь рëбра, нацепляет шляпу, в конце ещё и хлопая дверью, а потом ещё раз тихо её прикрывая, чтоб наверняка. становится совсем одиноко. сквозняк теряется за пределами комнаты, зарастают дыры в полу, прекращая создавать водопад под собой, захлопывается само собой окно, сливается со стеной дверь. мухи теряются в отчаянии, если умеют, и улетают подальше, к другому, более подходящему дому. карандаш встаёт в стакан с кистями. тихо.