Пять месяцев, семнадцать дней

Он вернулся с налетевшим с моря дождем, яростным, шквальным, от порывов которого даже окна гостиницы, кажется, дребезжали как от ударов. Вот так запросто нарисовался в дверях ее скудного, просто обставленного номера за мгновение до того как она убралась бы в свой уютный чайник к спящей там, должно быть, Паймон, рассмеялся, распахнув навстречу руки как для объятия: — Здравствуй, царевна. Широкоплечий, вымокший, с потемневшей от дождя рыжиной волос. Словно не пропадал едва не на полгода в этой своей трижды проклятой Снежной, ни весточкой, ни словцом не давая о себе знать, и теперь вот глядел на нее этим своим взглядом, шальным, жарким, синим-синим как океанская глубина, где водятся с поверхности невидные никому монстры. На мгновение голова у Люмин закружилась — от облегчения, от злости, от этой самой ослепительной, желанной синевы, в которой уже столько раз позволяла себе утонуть — но злость перевесила. И обида. — Ты! — прошипела она, упрямо сцепляя за спиной кисти дрожащих рук. — Не говори только, что ты ждала кого-то еще, — засмеялся Тарталья уже несколько принужденно. — Ты разбиваешь мне сердце. Бросив косой взгляд, она вдруг подумала, что вид у него порядком потрепанный; скулы бледные с еще свежей царапиной и зажившим уже, глубоко вырезанным шрамом от виска к щеке, лихорадочный блеск в глазах. Стиснутый за спиной пальцы как судорогой свело. Короткие ногти впились в ладони. — Конечно же, я тебя не ждала, — почти выкрикнула Люмин — голос противно просел надтреснутым дребезжанием; зажмурилась, кое-как разжала руки, ладонями с ноющими полумесяцами-следами ногтей заколотила его по груди, по плечам. — Конечно же, я не ждала тебя, идиот, целых пять месяцев и шестнадцать — почти семнадцать уже дней — я тебя не ждала! Еле слышно Тарталья охнул, когда она врезалась в него с размаху, локтем полуинстинктивно прикрыл бок, но тут же стиснул руками ее талию, уткнулся в волосы лицом, бормоча что-то неразборчивое, нежное, глупое… — Как ты мог вот так меня оставить?! — с трудом выдавила она сквозь стиснутые зубы, наплевав как это глупо, как по-детски несправедливо; под веками жгло. — Как… Как ты, — невольно выделила она голосом, потому что это прорвалась как нарыв боль, это ее новый страх, которым одарил Тейват — вновь прикипеть сердцем и вновь быть брошенной, — мог вот так оставить меня?! Тарталья качнул головой. — Мне правда ужасно, ужасно жаль, что я заставил тебя волноваться, царевна — Голос был тихим, хриплым — ни следа от обычной самоуверенной, шутливой бойкости. — Это был долгий путь… Даже для меня долгий. И много дел. Но теперь я могу остаться с тобой надолго. Если повезет — насовсем. Слишком хорошо чтобы верить — но, что ж… Во всяком случае, он попытался. На мгновение она представила — какой могла оказаться цена, и по венам словно заструился колючий, обжигающий лед прямиком из Снежной. Ладони ее лежали на его груди — она уткнулась в них, чтоб скрыть лицо, и отчетливо ощутила медно-солоноватый запах свежей крови. — Ладно, что уж теперь, — шмыгнула Люмин носом, торопливо смахнула противные мокрые капли с щек. — Раздевайся. Сама потянулась к застежкам мундира, от которого он не избавился — не смог или не захотел, к тугим пряжкам портупеи. Тарталья вдруг вздрогнул всем телом. На мгновение стиснул ее запястья с силой такой, что едва не хрустнули кости, тут же привычно забрался ладонями под подол, вдавил пальцы в тонкую, нежную кожу бедер, на весу прижимая ее к стене гостиничного номера. — Пять месяцев и почти семнадцать дней… Если бы ты знала, сколько я думал о тебе, царевна. — хрипло выдохнул он, вновь уткнувшись лицом в ее волосы и жадно вдыхая. — О твоем вкусе, о твоем теле, о твоем смехе… Это каждый раз заставляло меня вставать и идти. Обветренные, потрескавшиеся губы жадно прижались к ее горлу, оставили над ключицей горячий, сладко ноющий след. Снова обожгли грубым, алчным поцелуем рот. Он целовал ее так, словно никогда не будет ей сытым. Между ними всегда было это — жар, жадность, жестокость… Противостояние в упрямых, безжалостных попытках одержать друг над другом верх любой ценой — равно в любви и в драке. Пусть и ценой боли. Пусть и ценой всего, но не сегодня. Уже не сейчас. — Отпусти, — настойчиво велела Люмин; завертела головой, уворачиваясь от поцелуев. — Поставь меня на пол, Чайлд. Поставь! Легко кулаком стукнула его по плечу — но он внезапно зашипел сквозь зубы, согнулся. Руки разжались. — Я не сделал ничего, чтоб ты опять меня ненавидела. Прозвучало как-то уже совсем устало, и это вправду была слишком, слишком долгая их война. — Сначала я взгляну, что ты сделал с собой, — перевела она дух в попытке успокоить торопливо, почти болезненно бьющееся сердце. Ей пришлось самой спуститься на гостиничную кухню за теплой водой — тревожить спящую в чайнике Паймон не хотелось; усадив Тарталью на продавленную, пусть и с чистым бельем кровать, она методично и осторожно разматывала и разрезала приставшие к коже повязки, смывала засохшую и еще свежую кровь, пока вода в чистой бадье не стала бледно-розовой. Удивительно послушный, он молчал, только изредка жмурясь, как кот, да шипя сквозь зубы, когда кончиками пальцев Люмин почти невесомо касалась воспаленных, горячих краев ран, нанося бальзам. Мази Барбары, порошки Ли Юэ, целительные бальзамы из Сумеру, бинты — география ее аптечки порядком поопустела. Под ее прикосновениями он едва заметно вздрагивал — Люмин казалось от боли, и она искренне пыталась быть осторожнее. — Кажется, у нас проблемы, царевна, — кривовато усмехнулся Тарталья, когда она потянулся к его туго натянутым в паху штанам, чтоб снять их. — Дай мне хотя бы закончить. Поймав ее пахнущие мазью из сесилий руки, он вдруг поднес их к губам. — Ты сегодня такая нежная… Кажется, никогда такой нежной со мной не была. Жесткие, покрытые мозолями ладони, набитые костяшки, запястья — он легко, почти так же невесомо оставлял поцелуи на ее коже, и это было так непривычно и странно… Нежно — вопреки тому, какой безжалостной, штормовой волной хаоса он всегда был, вызывая в ней ответную бурю. За стенами гостиницы ветер, кажется, тоже незаметно утих. Пришло время короткого штиля. На мгновение забыв обо все, Люмин потянулась, сжала его лицо в ладонях — поцелуй получился мучительно нежным, неспешным. Словно впереди еще было все время мира, и ее руки нежно касались его груди и плеч, задевая шрамы и чистые, свежие бинты повязок. Эта тягучая, неспешная нежность незаметно переплавлялась в желание, сладкой, вязкой тяжестью собираясь в низу ее живота. Сегодня в ней было непозволительно много нежности, кажется… Неспешно, размеренно она поцеловала Тарталью в висок, потом в шею, спускаясь от упрямой, резкой линии челюсти к ключице; оставила поцелуи на кончике носа, переносице, снова спустилась к губам. То ли от удовольствия, то ли от неудачного движения Тарталья тихо, сдавленно охнул. Он был как будто растерян немного — должно быть, от этого странного, непривычного приступа нежности в ней, в самом себе… Или потому что они так давно не были вместе. — Я больше не хочу видеть кровь на этих повязках сегодня, — нахмурилась Люмин. Он фыркнул, вновь прижимая ее теснее: — Плевать. Глаза сверкнули обычным упрямством и вызовом на бледном лице. Бедром она отчетливо ощущала каким твердым он был, и это пять месяцев… и так или иначе он все равно настоит на своем. Сказать убедительно «нет» она сейчас точно не сможет. — Не тревожь раны, — вздохнула Люмин, выпутываясь из шорт и белья, но не снимая платья. — Сделаю все сама. С обычным своим упрямством Тарталья не лег на спину. Остался сидеть. Видавшая виды кровать в гостиничном номере тихо скрипнула, когда она опустилась на него, тесная, тугая настолько, что если б сегодня все не было так неспешно и нежно, немного боли осталось бы у нее внутри. Белый подол ее платья укрыл его колени, шелестя с каждым движением ее бедер, неспешным и плавным. Его перебинтованные на одной руке пальцы то сжимали ее обнаженные плечи, то гладили лопатки над краем корсета, и она двигалась на нем плавно и неспешно, как волны в бесшторменный, тихий день. Так же волнами накатывало удовольствие — поцелуями на губах, непривычной нежностью где-то в сердце, сладким, тягучим комом, набухающим в низу живота. Одним прерывистым дыханием на двоих. Почти беззвучно — только скрип ушатанной еще до них кровати да влажное соприкосновение тел. Даже в самый острый момент Тарталья лишь еле слышно охнул: — Люми, я сейчас… сейчас, — тут же мотнул головой, тихо, хрипло рассмеялся, с силой вдавил пальцы в еще свежую рану на плече, прежде чем она успела остановить; вздрогнул всем телом словно от электрического разряда. Сжав его подбородок, Люмин прошипела прямо в раскрытые губы: — Идиот! Он засмеялся снова, прижал так что крепкие ребра ее едва едва не хрустнули: — Люблю тебя, — и она жадно, словно воздух, без которого задыхалась, поцелуем украла десятки раз слышанные уже слова вместе с его дыханием. Ей не надо было много времени, которого он дал ей чтоб догнать — слишком хорошо они уже изучили друг друга, слишком чувствовали. Даже если ее возбуждало до дрожи в коленях, когда прежде Тарталья ладонью в перчатке закрывал ей рот и грубо вжимал в какой-нибудь темный угол банка Фатуи, даже если его втайне сводило с ума, когда после очередного проигрыша, она говорила ему встать на колени и использовать по делу свой болтливый, несносный язык… Сейчас, когда все было так просто и нежно, удовольствие обрушилось на Люмин сокрушительной приливной волной. Кажется, она тихо всхлипывала от удовольствия, прижимала его к себе ближе, что-то шептала бессвязно, всем телом содрогаясь от затихающих понемногу спазмов… Прикосновения обветренных, пересохших губ к ее губам, скулам, крепко зажмуренным векам были такими трепетными, что, кажется, она и не знала, не представляла раньше, что Тарталья умеет так целовать, и что сама она может испытывать такую сокрушительную, почти болезненную нежность внутри. Понадобилось семнадцать дней… и пять месяцев, чтоб узнать. Позже, на жесткой, гостиничной койке они еще долго молчали, обнимая друг друга; лицом Тарталья уткнулся в ложбинку между ее грудей, и какая-то опустошенная, успокоенная хоть на время этой невесть откуда взявшейся искренней нежностью, она гладила его по плечами, по затылку, путая пальцы в рыжине волос. В нескольких местах на повязках все-таки проступила свежая, особенно яркая на чистых бинтах кровь. Со вздохом Люмин поморщилась. — Может расскажешь мне?.. — попросила она тихо. Почувствовала кожей, как на мгновение Тарталья нахмурился, напряглось, застыло лицо. — Расскажу, — пробормотал он, наконец, полусонно, устало. — Но потом. У нас еще будет время, а сейчас… мне слишком хорошо. Беззвучно Люмин кивнула, соглашаясь. — Но знаешь, — вдруг поднял он голову — на бледном лице взгляд ярких синих глаз был совсем прежний — жестокий, азартный, отчаянный. — Я пройду через Бездну, туда и обратно — для того чтоб вернуться за тобой. Чтоб вернуться к тебе. Как же выходит у тебя, царевна, что я думал — ты сделаешь меня совсем слабым, но, кажется, я никогда еще не был сильней. Так же беззвучно Люмин усмехнулась, глядя куда-то в потемневший от времени гостиничный потолок. Нет смысла обманываться. Никто и ничто не изменит Тарталью — каким бы нежным не учился быть с ней, он останется прежним. Эгоистичным, надменным, безжалостно-небрежным ко всему, что лично его не волнует и не касается — когда ее непринятие незаметно стало ему куда более веским и работающим контр-доводом, чем угрызения совести и раскаяние его собственной души. На мгновение с грустью подумалось вдруг, что не каждый из тех, к кому она успела душой прикипеть здесь в Тейвате примет ее выбор и не каждый поймет. Впрочем, Тарталья любил ее крепко, ярко и жарко — так как Люмин желала, так как нуждалась, чтоб добыть для себя хоть капельку счастья в этом мире, который не раз уже был к ней много злее. Много больше его неблагодарен и так же жесток. Это мир уже задолжал ей достаточно, чтоб позволить себе любить нежно его даже такого. Чтоб принять это понадобилось всего-навсего пять месяцев. И семнадцать дней.