Cortège || Свита

Ne pas te retenir Не сдерживай себя. Je vois derrière nous des morceaux de toi Я вижу осколки тебя позади нас Et ce que la douleur a fait de moi И вижу, что эта боль

***

      — Жан, Жан, Жан, — повторял черноволосый парень, протягивая к нему руку, — может, все-таки будем сотрудничать?       Он улыбнулся противной улыбкой. Моро знал, кто это, и знал, почему он так радуется.       — Пошёл на хуй, — прошипел сквозь зубы Жан, даже не пытаясь скрыть акцента. Он подавил внезапное желание плюнуть собеседнику на лицо. За спиной послышался хруст пальцев, которые затем с двух сторон обхватили плечи мальчика, удерживая на месте, не давая возможности увернуться. Сильная хватка не дала Жану выпрямиться. Он стоял, сгорбившись, как стоят люди, просящие милостыню.       От Рико прилетел удар по щеке, который обжёг кожу до покраснения. Тело Моро не шевельнулось, настолько крепко его держали. Только голова качнулась в сторону. Мальчик смотрел в глаза врага исподлобья, смотрел и рычал себе под нос. Этот маленький пиздюк его ударил, да ещё и со всей своей невеликой силы. Жан прикусил щёку с внутренней стороны, сдерживая желание сказать Рико пару ласковых. Он уже накопил достаточное количество слюны для плевка.       — Жан, Жан… — повторил Рико досадливым тоном, только уже два раза, — неправильный ответ. Но я дам тебе еще один шанс. Будем сотрудничать?       Та ладонь, которая нанесла пощёчину, вернулась в позу рукопожатия.       Жан, сто раз подумав, повторил прошлый ответ, только уже не став держать слюни во рту. Во второй удар Рико направил всего половину силы. Но даже так для подростка он бил больно. Кулак прилетел в ребра. В уши сразу бросился хруст, а тело пронзило невыносимой болью.       Жан завыл. До этого дня его били только родители. И то только по губам, за высказывания, и по ногам — за чрезмерное желание играть в экси. Тогда было терпимо, ведь бьёт отец, родной человек. Жан до шестнадцати лет думал, что папочка поступает правильно, он ведь старше. Но потом поменял свое мнение. Сейчас же его ударил совершенно незнакомый человек, хуже того, ровесник.       Жан закричал от злости. Захотелось ногтями вцепиться в лицо обидчика. А сам Рико стоял и улыбался. Если не знать, что этот человек сейчас сделал, то можно подумать, у него исполнилось самое яркое желание. Глаза искрились счастьем, губы не скрывали ровных белых зубов. Ситуацию выдавали только нахмуренные брови.       Ноги подкосились от удара, но стоящие парни позади подняли ослабевшего Жана под обе руки.       — Ты упадёшь тогда, — снова удар, на этот раз по лицу, — когда я тебе скажу, Жан Моро.       От услышанной фамилии мальчика стошнило. Она напоминала о человеке, который когда-то назывался отцом. Сейчас Моро старший наверняка сидит и беспробудно пьет, не желая ничего знать про сына, который ради его жизни пожертвовал свободой. И далеко не по собственной воле.       Мальчик помнил, как три дня назад подслушал телефонный разговор отца. Тот говорил спокойным и ровным голосом.       — Жан Моро — высокий, худой мальчик, рост сто восемьдесят два сантиметра, да… да, из Марселя… сколько… сколько? — Моро старший закивал в трубку, словно собеседник мог это видеть, — конечно, конечно, я согласен!       Первыми трубку сбросил человек по ту сторону связи. Мать сидела на кухонном стуле и закрывала лицо руками, иногда всхлипывая.       — Жан — приятный человек, — сказал мужчина, присаживаясь на колени рядом с женой, — но он никогда не будет нашим сыном. Вспомни, он нас не слушается, всё время играет в это свое экси, не слушается и играет. Я прав? Мы можем забыть его, слышишь? Погасить долг, и завести другого ребенка! Девочку, как мы хотели, слышишь?       Жана пробило током, когда он коснулся дверной ручки. Он хотел сбежать, прямо сейчас. Так сработал его инстинкт самосохранения. Но тело не слушалось. Оно словно приклеилось к стенке и медленно сползло вниз, на деревянный пол. Он зарыдал. Зарыдал, как маленький ребенок. Жан знал, знал что скоро его предадут. Родной отец, который учил мальчика говорить, обменял его на погашение долгов. Жан схватился за чёрные кудрявые волосы, царапая кажу головы ногтями и оттягивая волосы. Было больно, но этой болью он пытался погасить другую боль, разъедающую его душу где-то внутри. Страх неизвестности, страх потери семьи. Обида, злость. Ненависть. Жан встал с пола, направился в свою комнату, специально громко топая по паркету уличными кроссовками, чтобы родители услышали. Пусть знают. Пусть слышат, что их сын пока еще существует. Что пока что он здесь. И пока что он их.       Моро собирал рюкзак. Деньги, мячик, несколько футболок, зарядка, клюшка. Он ещё раз оглядел родную комнату. Красные шторы, чёрная кровать, чёрные обои. Всё свое детство он прожил здесь, развивался, учился играть в экси, плакал из-за отца, иногда был счастлив благодаря матери. Жан не верил, что все это теперь пропало.       Он не понимал, что сейчас произошло. Может ослышался, и отец говорил… О другом Жане… Может, он шутил… Может, есть второй сын… Моро анализировал любой положительный исход событий, хотя бы одну причину не сбежать. Но он все равно понимал, что лишь оттягивал неизбежное.       На пороге стоял отец. Лицо спокойное, безразличное, и только опирающаяся о мужа мать была испугана. Жан хотел подбежать к ней и успокоить, сказать, что всё хорошо. Но вспомнил, что на самом деле ничего не хорошо. Он видел, что мать плачет. И плачет, потому что тоже приняла предложение тех людей.       Отец продолжал смотреть на сына. Рюкзак, небрежно закинутый на одно плечо, дал понять всё. Жан знает.       — Pardonne nous, — прошептал папа.

«Он никогда не будет нашим сыном». «Мы можем забыть его, слышишь?»

      Забыть его. Забыть родного сына, и этого хотят родные родители. Жан слышал про долг, слышал, какие большие деньги нужно выплатить к концу года. Он сам лично работал всё лето, чтобы помочь родителям с деньгами. Собирал каждую копеечку, чтобы им гордились. А сейчас, даже не дождавшись конца года, они сдались.       — Теперь ты — ничто, теперь ты — моё ничто, — Рико взял парня за подбородок, и повернул его голову в свою сторону, — на колени.       Жан Моро, который до этого терпел все издевательства, начал вырываться. Что этот пиздюк о себе возомнил?! Жана продали Тэцудзи, а не этому мальчишке. Жан шипел и плевался оскорблениями на чистом французском. Его никто не понимал, но каждое слово звучало как угроза.       Долго терпеть его поведение не стали.       Морияма отступил на несколько шагов и кивком дал одобрение удерживающим Жана парням, и тем Воронам, кто стоял дальше. Рико не сказал ни единственного слова, только издевательски усмехнулся.       Ровесники накинулись на Жана, как дети на единственную игрушку в детском саду. Он старался бить в ответ, старался сопротивляться, но они были сильнее. Гнев на все произошедшее за последние несколько дней, гнев на родителей, гнев на этот клан, гнев на этого Рико. Гнев этот выплескивался через удары. Некоторых Моро удавалось ударить до синяков, некоторых он лишь задевал, но этого все равно не было достаточно, и он проигрывал. Их десять, а он один. Один. Мальчика ухватили за руки и за ноги, другие начали пинать живот грубой подошвой кроссовок. Следы обуви оставались на футболке, отпечатывались пылью и грязью на коже. Жан кое-как свернулся в клубочек, закрывая голову руками. Каждый следующий удар становился все болезненнее и болезненнее. Кто-то, не жалея сил, бил по открытым частям головы, плевался в лицо. Кто-то рвал мятую футболку, драл ногтями кожу.       В оголённом торсе все видели мишень. Кулаки так же летели в позвоночник, в область сердца, в горло.       Жан кричал. Стонал. Потом хрипел сорванным горлом. Но не просил их остановиться. Его сломали, но не убили. Обслуживающий персонал Гнезда был прекрасно осведомлен о происходящем в раздевалке Воронов, но никто, конечно же, не смел вмешиваться.       — Первое, что мы из тебя выбьем, так это французский, — сообщил Рико, прикрыв глаза от наслаждения.       К Морияма подошёл единственный парень, не участвующий в экзекуции. Смотрел он на Жана пустым взглядом, но открытый от страха рот и дрожащие губы выражали ужас.       — Рико, прекрати! — почти в панике крикнул парень одновременно с новым вскриком боли от Жана. Морияма проигнорировал просьбу. Наоборот, лишь шире улыбнулся.       Кевин Дэй никогда не мог и прикрикнуть на Рико, не при каких обстоятельствах. А сейчас смог. Может, Дэй перенял боль француза, может, увидел в его страданиях себя. Ведь только недавно Кевин снял бинты с живота. Его тоже били, но не все, только один Рико. Глаза смотрели, страдали, но выглядели безразличными. Любое проявление эмоций при Рико сопровождалось сильным ударом или порезом.       — Кевин, ты умеешь кричать? — спросил он, хохотнув. Смех на фоне криков боли был настолько устрашающим, что Дэй умолк, пожалев, что вообще решил что-то сказать. Повернулся в сторону и впился взглядом в дверцы шкафчиков, стараясь игнорировать все происходящее вокруг себя.       — Хватит, — наконец сказал Рико, поднимая руку, и ровно в тот же миг Вороны отступают в сторону. Все разгорячены, лица искажены в каком-то зверином оскале, все готовы снова, по первому зову вожака, броситься и растерзать добычу. Жан же едва мог дышать, настолько ему было больно. Его снова схватили. На этот раз хватка слабее, устали.       — Я — твой Король, — прошептал Рико, обхватывая пальцами подбородок неподвижной сломанной куклы, — скажи, что я твой король.       Жан молчал. Кровь, вытекающая изо рта, капала на пол. Серые глаза едва держались открытыми, а потом и вовсе закрылись в бессилии.       Когда Рико приказал бросить парня на пол, он развернулся и ушёл. Жан слабым, жалким движением ухватился за грязную изорванную футболку. Приложил ткань ко рту, промакивая кровь.       Хотелось обратно домой. К маме, к папе. К сестрёнке, которая уже как неделю ночевала у бабушки. Не мудрено, что родители специально отправили её подальше.       Жан ждал, когда команда уйдёт. Ждал одиночества. Он едва мог сдерживаться, и сдавливал желание кричать изо всех оставшихся у него сил.       За Рико к выходу последовали все остальные Вороны, поочередно. Все, кроме того самого парня. Он до сих пор неподвижно стоял, сверля взглядом шкафчики для униформы. И тоже ждал уединения.       Дверь с громким лязгом закрылась. Моро, пожелав, чтобы все эти сволочи сдохли, болезненно застонал, наконец расслабляя тело, превратившееся в сплошную гематому.       Этот стон отразился от пустых стен прямо в уши. Слышалось всё. Сильная боль, ярость, отчаяние. Кевин стоял и слушал. Скрестил руки на груди и слушал, не издавая ни звука.       Когда голос француза сел окончательно, он не выдержал.       — Хватит, — прошептал Дей, поворачиваясь к собеседнику. Тоном он сейчас напоминал Рико.       Жан замолчал, трясущимися руками, покрытыми засохшей уже кровью, закрыл лицо руками. Он боялся, как маленький мальчик. Его изобьют до смерти.       — Ne me touche pas!       Знакомая «знаменитость» подошла к одному из шкафчиков и достала оттуда аптечку. Кевин не понял ни слова, поэтому ничего не ответил.       Боль от перекиси, казалось, была намного сильнее, чем от ударов.       Раствор лился на кровоточащие раны. Сначала обжигая губу, потом лоб, затем живот.       Жан не мог кричать, поэтому схватился за толстовку звёзды, сжимая ткань до хруста суставов и крепко стискивая зубы. Француз видел этого парня по телевизору, видел, какие толпы фанатов за ним стоят. Он всегда кривился, когда смотрел на это. Уж больно счастливый.       Теперь этот человек изменился. Он, нахмурившись, промакивал ватой раны, и, пускай с отвращением, вытирал кровь с чужого лица. Off off off with your head

К черту твою голову,

Dance dance dance til you're dead

Танцуй, танцуй,

пока не сдохнешь