Дыра на пустыре

      Идиот! Придурок! Он серьёзно считает, что может так легко уйти? Что я успокоюсь и продолжу это терпеть? Я и так терпел. Слишком долго терпел. Молчал в тряпочку, пока он со спокойной душой наслаждался жизнью, которую нам же и портил. Умывался грязью, глотал её без единого изменения в лице, приносил её в наш дом на подошве старых кроссовок. А я терпел! И потому я ничем не лучше. Он вытаскивает из тумбочки ящик и вытряхивает его содержимое на мятое одеяло скрипучей койки. В звенящей ключами и колющей иглами его старые раны куче находит несколько купюр. Он не собирается слушать меня и уж тем более останавливаться. Он уже всё решил. И я тоже. Как только он приблизится к входной двери, в живых из нас останется лишь один. Моя рука машинально потянулась к ножу. Это должно случиться. И если оно в какой-то степени спасёт нас, то пусть так и будет.

***

      Сколько времени прошло с того момента, как я сел за работу? Час? Или, может быть, два? Мои зрачки дрогнули, словно впервые подали признаки жизни, — а я не удивлюсь, если так оно и было на самом деле, — я хорошенько проморгался, растёр выступившие слёзы по всему лицу и глянул на часы. День… Весь день я потратил на ровным счётом ничего. Совсем ничего! Ничегошеньки! Семь грёбаных часов я сидел и неотрывно смотрел в экран монитора. Но белый лист оставался белым и спустя полчаса, и спустя час, и спустя несколько часов… Несмотря на мои страдания, несмотря на мой гипнотический, но при этом абсолютно тупой взгляд. Во рту пересохло, я облизал губы и, кажется, поранил язык. Ах, нет, всё же мне просто показалось. Надо бы уже начать пользоваться той вонючей гигиенической помадой, которую мне в прошлом году подогнала на день рождения тётя. Ибо там всё облезло уже настолько, что начинает сильно кровить каждый раз, когда я пытаюсь аккуратно снять верхний иссохший и потрескавшийся слой полупрозрачной плёнки. Начинающий меня раздражать экран теперь был единственным источником света в пыльной комнатушке. Днём я задернул шторы, так как уличный свет создавал ненужные мне блики на всех поверхностях. Да и в целом я не очень люблю солнечный свет. Мечтаю накопить на маленькую студию или однушку где-нибудь на окраине города и обклеить её всю обоями чистого чёрного цвета. Я готов даже взять ипотеку, не в деньгах ведь дело! Вернее, не только в них. Мои родственники никогда меня не поймут…       — Ооо! Ну кто бы сомневался, ёперный театр! — дверь скрипнула и я услышал донельзя затёртый моей памятью голос. Низкий бас, но до того громкий, что сам я каждый раз вздрагивал, а внутри меня что-то словно сжималось. Андрюха… Сын божий да отпрыск Сатаны. Он всегда действовал на опережение моих мыслей. Я не успел и пискнуть, не успел и пошевелиться в знак того, что ещё пока живой, как высокая и плечистая фигура пружинистой походкой подлетела к окну и распахнула шторы. — Я уж думал, что тебя уже пора выносить!       — Выносить? — лениво переспросил я. Голос с непривычки был хриплый и болезненный.       — Ну, вперёд ногами! Дошло? Э-эх, ты, тормоз, блин.       Я понемногу начал было приходить в себя. Закрыл ноутбук и поднял глаза выше. Комната наполнилась вечерним тёплым светом, в лучах заходящего солнца густо кружились частички пыли. Не мешало бы-…       — Прибраться бы тут. И тебе не стыдно? Если б не я, ты давно бы уже покрылся слоем грязи, плесени и мха, — Андрей оперся одной рукой о поверхность стола и глянул на меня с непрозрачным укором. — Хотя… С лишайником вместо твоих грязных чёрных сосулек ты выглядел бы куда симпатичнее. Когда в последний раз ты мыл голову? А мылся? Ты вообще был в душе на этой неделе? А в этом месяце?       Я промолчал. Врать ему было бесполезно, а вспомнить, когда я в последний раз хотя бы умывался, не представлялось возможным. Я прокрутил колесо и развернул коляску боком к столу. Глубоко вдохнул, не найдя нужных оправданий, схватился руками за физиономию и провыл в пустоту что есть мочи. В мире моего друга всё было так красочно, весело и правильно, что меня иногда раздражало даже само появление его веснушчатого лица на горизонте. Понятия не имею, зачем мне его описывать, да и кому? Но я всё же постараюсь сделать это. Я поднял на него глаза и моментально пережил сильнейший приступ отвращения. Хотя и его я надумал себе сам. Я давно это понял. Он стоит, красивый и светлый, склонившись над жалким и мертвым морально мной. Гладит меня теплой и слегка шероховатой ладонью по плечу, пытается успокоить, хоть я и не плачу. Я просто устал, он об этом прекрасно знает, но по какой-то причине не может принять и понять до конца. Я ворчу в ответ что-то неразборчивое, да и сам никак не могу осмыслить свои слова. Они настолько пусты, что, подобно черным дырам, кажется, затягивают в себя кусочки реального пространства вокруг нас. А Андрей проводит рукой по гладкой поверхности ноутбука, после чего вновь запевает свою песню. Что я должен чаще бывать на улице, что должен закрыть больничный, привести себя в порядок. Я его не слушаю. Вернёмся к описанию. Он действительно довольно симпатичный. Глаза крупные, серые. Взгляд добрый, пусть он и смотрит на меня сверху вниз. Причём в прямом смысле. Волосы русые, вьются так, что в прошлом году мне, помнится, пришлось выстригать расчёску из этих зарослей. И почему он не перерос это ещё в четырнадцать лет?.. Губы тонкие, нос длинный. При всём этом балбес смеет говорить, что природа его обделила. Каждый раз я сомневаюсь в его способностях смотреть и видеть. Понимаю, вкусы у всех разные, но всё же я считаю его довольно привлекательным. Уделять особое внимание одежде не вижу смысла. У нас уже два года как один гардероб на двоих. Разница лишь в том, что один из нас в одежде этой тонет, а другой ходит с комфортом. Платим пополам, стираем каждый за собой. Не гладим. Все счастливы, все довольны. Мне даже повезло в этом куда больше: если Андрей носится как угорелый по всему городу и джинсы быстро приходят в негодность от пятен грязи и травы, а иногда и крови, то на мне они пребывают в фазе отдыха и покоя. Ведь только чтобы спуститься по лестнице и выехать на улицу, мне приходится затрачивать уйму сил, времени и, разумеется, нервов. Отсюда следует вполне логичный факт: я домосед. И джинсы на мне пачкаются крайне редко. К тому же, на своей территории (то есть на своей половине общажной комнаты) я чувствую себя комфортно и без них. Этот угол есть мой дом и я не вижу ничего срамного в том, что здесь я занимаюсь своими обычными делами, будучи в майке и трусах. Парадной у нас считалась та одежда, в которой было не стыдно выйти за хлебом. Или в кино. Учитывая, насколько у нас притуплено чувство этого самого стыда, границы между культурными заведениями и продуктовыми ларьками стремительно стирались. Но в целом мы отдавали предпочтения различного рода рубашкам, будь они по-праздничному белыми или клетчатыми и затёртыми до мелких катышков. Скажу по секрету: многие из них достались нам от Андрюхиного отца во время нашей нищеты, за что ему огромное спасибо. На счёт всех остальных предметов одежды можно сказать кратко: на что хватало, то и брали. В этом плане от меня была огромная польза. Стоило мне выползти на свет божий, дабы съездить со своим оболтусом на рынок и оптовку за дешевой едой и шмотками, торгаши, завидев меня на инвалидной коляске, делали нам немаленькие скидки. А некоторые люди, мимо которых мы проезжали, даже умудрялись бросить мне на колени монеты или пару купюр. Мне уже давно не обидно. Я привык. В России живём, сами понимаете, надо извлекать выгоду из любого своего положения. Сейчас мой дорогой товарищ был одет в потрёпанную и уже год как выцветшую чёрную футболку, джинсы, обвисшие на коленях, грязные донельзя, бурые кеды, шнурки которых волочились сюда по земле от самого вокзала. От него пахло летом…       — Але, приём! Земля на связи! — видимо, Андрею надоел мой пустой взгляд в одну точку и отсутствие какой-либо реакции на его распинания. Перед моим лицом замелькала его рука. Я поморщился. — Ты меня вообще слышишь?       — Что? — бессовестно спросил я и поднял на него абсолютно тупой взгляд сурка, которого только что нагло разбудили. Я искренне надеялся, что он не спросит у меня, что же я усвоил из его речи. И мольбы мои были услышаны. Он тяжело вздохнул и метнулся к шкафу, закинув попутно свою сумку на верхний ярус нашего скрипучего спального места. Распахнул обе дверцы и в меня тут же полетели скомканные тряпки. Джинсы прилетели на колени, на лицо же пришлись кроссовки. Больно. Но заслуженно. Я уже знал, чего он от меня хочет, а потому покрепче, до побеления костяшек вцепился в подлокотники.       — А ну шевелись! Ноги в штаны, культяпки в рукава и на улицу! Хотя бы во двор тебя вывезу, Господи. Ничего без меня не может! — Андрей был единственным, кто без всякой задней мысли мог повысить на меня голос. И делал он это довольно часто. К этому я тоже быстро привык. Такой уж он человек. Такой уж я идиот.       Завидев мою отчаянную и твёрдую позицию, он словно снял с себя последний невидимый поводок и направился прямо ко мне. Я успел только угрожающе взвизгнуть и броситься с коляски на пол. А дальше началось то, за что нас часто ругает вахтёрша. Клянусь, я визжал совсем как раненый поросёнок, пока эта громадина натягивала на меня одежду. Мне не было больно, однако я изворачивался и кусал его что есть мочи. Ведь я прекрасно знал, что такое улица. Да, там свежий воздух, зелёные деревья, живые люди. А ещё там странно пахнет, шатаясь, спят гиганты, бегают и пляшут тени. Я ненавидел улицу за это. Не за то, что она меня пугала, нет. Лишь за то, что никто не понимает меня, когда я о ней говорю. Здесь, в четырёх стенах, я обычный нормальный человек. А там — какой-то псих. Возможно, даже умственно отсталый. Спустя некоторое время моих бессмысленных попыток в сопротивление, сопровождавшихся нецензурной бранью, я всё-таки был одет и усажен обратно в коляску. Чувствую себя беспомощным и униженным. Рассказы Андрея о пользе вечерних прогулок заглушали моё недовольное ворчание, которое он успешно игнорировал. Впрочем, как и всегда. У выхода я вновь попытался проявить характер, упёрся обеими руками в дверной косяк, но после увесистого подзатыльника окончательно сдался. Что ж, впереди меня, а вернее нас, ждала лестница…       С горем пополам, едва не впечатав меня лицом в ободранную стену на лестничной клетке, Андрей выволок меня спиной вперёд на улицу. Спуск с крыльца я преодолел уже сам. Пришлось настоять, иначе бы этот горе-добродетель окончательно меня угробил. Коварный тёплый порыв летнего ветерка наградил меня ободрительной пощечиной. На улице оказалось в разы теплее, чем в моей пыльной крепости. Мои рецепторы (так же их называют, верно?) уловили запах холодного кваса из бочки на автобусной остановке, скошенных одуванчиков, лебеды и осоки. Откуда-то со стороны парка отчётливо слышалась хвоя. Приятно, ничего не скажешь, но меня так просто не проведёшь. Бдительность я не потерял, лишь совсем немного приослабил хватку. Солнце ещё не торопилось уходить за горизонт, однако фонари вдоль улицы уже косили на нас своими холодными белыми глазами. Я не знал, куда меня везут, но, в какой-то момент открыв уже привыкшие к уличному освещению зенки и увидев слева от себя пришкольную площадь, не стал протестовать. Нельзя не согласиться с тем, что находиться в такой обстановке было действительно приятно, однако мне было легче сделать вид, что я просто смирился со своей участью, чем принять собственную неправоту. Здание средней школы в лучах солнца приобрело яркий оранжевый оттенок, хотя я точно помню, что оно было грязно-зелёным с рыжими подтёками. В горле начало неприятно першить. Из-за высоких железных ворот-прутьев вылетела стайка старшеклассниц, звонко стуча каблучками чёрных лаковых лодочек. Никогда не понимал, почему женский смех многие сравнивают со звоном маленького колокольчика. Для меня этот щебет звучал скорее как вой состава в туннеле, у которого слетели тормоза и теперь он на полной скорости несётся прямиком в туманное будущее. Ему бывает больно, ему бывает страшно, однако остановиться он уже никогда не сможет. От осознания этого по моей спине рябью микроскопических порезов пронеслись мурашки. И ведь относительно недавно я тоже мог так бегать. Недавно, всего пару лет назад. Если быть точным — четыре. Всего четыре года, это сорок восемь месяцев. Ничтожно мало, чтоб забыть, но слишком много, чтобы завидовать тем, кто может перемещаться на большой скорости, отталкиваясь стопами от поверхности Земли. Это даже звучит глупо, если подумать. От усиленных размышлений о стороннем меня вновь вывел хрипловатый голос Андрея:       — Это, кстати, тот самый двор, — он смотрел куда-то в сторону цветастых качелей, чей размеренный скрип добавлял его голосу печальной загадочности. Я и не заметил, когда путь наш свернул в дворы и мы оказались напротив старой детской площадки с пустой песочницей и поломанным пластмассовым грузовичком на шнурке, привязанным к турнику, как пёс. — Пластинку помнишь?       Я молча кивнул и потупил взгляд. Пластинку помнили все. Девятнадцатилетний заика с душой ребёнка и тёплым персиковым вкусом, остающимся в моём сознании после каждого, даже совершенно случайного прикосновения. Пластинка любил всех нас и все мы любили его. Его истории было трудно понимать из-за проблем с речью, но само присутствие этого паренька рядом вселяло спокойствие даже в меня. Почти никто не помнил его имени по паспорту, но то, что должно было когда-то стать оскорбительной кличкой, всеми нами уже давно воспринималось как его истинное, настоящее имя. Я не встречал человека добрее. Никто не сделал для нашей компании столько, сколько сделал он. Но доброта и детская наивность сыграли с ним злую шутку. В прошлом году группа пьяниц насмерть забили его в этом дворе. Роковым стал удар головой как раз о железную трубу этих качелей. А ведь он всего лишь предложил вызвать скорую! Вот и делай людям добро после этого. И таких вот воспоминаний у нас в головах сидят вороньи стаи на проводах. Как ни выйдешь гулять, так обязательно промелькнет в дворах холодный блеск призрачной могильной плиты. Смерть знакомых нами воспринималась уже как нечто нормальное, как полноценная часть нашей повседневной жизни. Кирилла в соседнем районе пырнули ножом, Шаман в больнице с передозом и дай Боже ему выйти оттуда живым, Женька шею сломал на очередной заброшке. Так и живём. Не то чтобы я жаловался, но всё равно как-то обидно. Да и последний задолжал мне некоторую сумму. И всё же в груди стало как-то тяжело после мыслей о том, как бывает несправедлив этот мир. Мне нельзя грустить. Каждый раз, когда моё настроение внезапно приходит в упадок, я рискую уйти в затяжку и расстроить Андрея. Не то чтобы мне было не всё равно… Я не знаю, как он это делает, но мне хочется умереть всегда, когда блеск в его глазах хоть немного тускнеет. Вывод один: дабы этого избежать, я должен скрыть свою скорбь.       — Если подумать, всё правильно. Сильные убивают слабых, это всё естественно. Природа и всё такое, — как можно увереннее произнёс, нет, скорее выдавил я, но ощутил на щеке холодную ладонь прежде, чем закончил. Холод этот меня моментально успокоил, я привык к нему почти сразу. Он был для меня словно родным. Чёртов волшебник в который раз получил контроль над моими эмоциями. Андрей будто знал меня куда лучше, чем даже я сам. Каким-то невидимым сканером ловил любое изменение в моём лице, голосе, жестах. И этого человека я ненавижу. И этого человека я ненавижу? Действительно? Я могу его ненавидеть? За что? Разве? Разве я могу ненавидеть того, кому прощаю даже самые глупые шутки? Того, кто помогает мне расчёсывать грязные волосы, не знавшие расчёски несколько недель. Того, кто так бережно проверяет их же на наличие вшей. Того, кто так ласково гладит меня по руке, когда мне страшно. Того, кто в сотни или даже в тысячи раз лучше меня. Кто куда больше меня заслуживает жить. Да. Наверное, я и вправду ненавижу. Но не его. Себя. Только себя. Я беру его руку, утыкаюсь носом в тыльную сторону ладони. Кожа сухая, на внутренней стороне всё в старых мозолях. Закрываю глаза. Я знаю, что сейчас он не смотрит на меня. Отводит взгляд в сторону, улыбается одними уголками губ. Наверное, он, как и я, не понимает, что это значит, и почему я это делаю. Но он точно знает, что мне стало лучше. Я открываю глаза и, к моему сожалению, в который раз вижу на его предплечье белые продолговатые пятна — шрамы, одни из многих, что разбросаны по его телу. Эти от ножа. Помню нашу поездку в травмпункт, словно это было вчера. Его нервную улыбку, глупый смешок, нелепую историю про пьяницу на детской площадке. Как он держал меня за руку всё время. Он не сказал им, что это сделал я. Он никому ничего не сказал. Даже между собой мы об этом не говорим. Единственный, кого стоит ненавидеть — я сам. Кажется, он понял, на чём сейчас зациклено моё внимание, а потому поспешил убрать руку. Вздохнуть и нервно спрятать её за пределы моего поля зрения. Нужно сменить тему.       — Как там Иринка? — внезапно начал я, набрав в грудь как можно больше воздуха. — Ты ведь виделся с ней, да?       Андрей удивлённо вскинул брови — видимо, никак не ожидал от меня такого вопроса. Чтобы я интересовался жизнью кого-то из наших старых знакомых? Да и не кого-нибудь, а Ирки! В его глазах так и читалось: «Ты точно тот злобный инопланетянин, которого я знаю?» Но и он в конечном итоге поддержал мою идею.       — Иринка-то? — лицо его расплылось в хитрой, лисьей ухмылке. — Я совру, если скажу, что она сохнет по тебе так же, как и ты по ней когда-то. Да и не уверен, что тебе оно действительно надо.       — Я никогда по ней не сох, ты сам это прекрасно знаешь. Это был лишь детский интерес, который позже укрепился желанием быть «как все». То, что я покупал ей прокладки и учил целоваться, совершенно ничего не значит. Ни для неё, ни для меня.       — Знаю-знаю. Если серьёзно, родила два месяца назад. Здоровая, крупная девочка. Копия Сашки. Назвали Светкой. Привет передавали и ждут в гости. Зря ты со мной не поехал.       Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто такой Сашка. Перед глазами болезненным прорывом кровяной корки на коленке всплыл образ деревенского задиры, что считал своим долгом каждый день напоминать мне о том, что Иринка в конечном итоге меня бросит, выберет таки его и они обязательно поженятся. В те годы я ещё мог попробовать с ним подраться. Не то чтобы Ира мне когда-нибудь нравилась в этом плане, скорее так, смеха ради. Ведь бедолага и не догадывался, что она уже давно сделала этот самый, «правильный», выбор. И что каждый вечер мы с ней обсуждали их счастливое будущее: трое детей, пара десятков кроликов, квартирка в пятиэтажке поближе к ДК и кот.       — Подвойская Светлана Александровна, значит, — расслабленно выдохнул я и задумчиво поднял глаза в горячее и мягкое, словно разлитый на белую скатерть кисель, небо. Не понимаю, увы. Влюбленный парень, как мне кажется, в разы глупее и опаснее любого животного. Избрав местного загадочного одиночку своей «подружкой», эта девчонка обрекла на пожар ревности не только и без того неуправляемый сгусток эмоций, но и меня на несколько лет побоев с его стороны. Несправедливость на лицо. Но что видят девочки? Романтику. Отважный герой храбро сражается за сердце главной героини и в конце концов добивается её внимания. Соперник повержен и оказывается, что эти двое влюблены друг в друга уже не один год. Всё прекрасно, все счастливы. А «соперник», что всё это время давал нашей принцессе советы по правильному поведению с её рыцарем, услужливо подхватывает серьёзную болячку и скрывается за горизонтом со своим подручным. Хороший конец сопливой истории для двенадцатилетних девочек. Ненавижу девочек, ненавижу Ирку, ненавижу Сашку, ненавижу… Нет, я не могу ненавидеть двухмесячного ребенка, который не сделал никому ничего плохого и которого я даже не видел ни разу. Это как-то неправильно. Нельзя так.       — Валь, я тебя что вытащил-то? — куда-то в нос задал вопрос скорее сам себе, нежели кому-либо ещё Андрей, чем вновь вырвал меня из трясины воспоминаний и напомнил мне же моё собственное имя. Валентин. Оно звучало странно, неестественно сладко и холодно, будто по синей скатерти с крупицами сахара разлилось ледяное молоко. Звучало неуверенно, словно это имя мне и вовсе было чуждо, а потому я так запросто умудрялся время от времени его забывать. Звучало дорого и одновременно легко, словно на земле его ничего не держит. Звучало преимущественно из уст Андрея. Он слегка подался вперед, наклонился ко мне и продолжил: — Нам бы хлеба да колбаски. Батя денежку отстегнул, в кои то веки пожрём нормально. Как люди.       Эти новости одновременно и радовали, и угнетали. Ради колбасы определённо стоит жить. От одной только мысли о сырокопченой палочке желудок начинал выть волком о своей пустоте, даже если таковым не являлся. А варёнка, божечки! Особенно докторская… Но стыд перед миром и самим собой не дал мне как следует насладиться образом далёкой и желанной. Справиться с негласным статусом обузы действительно очень сложно. Возможно, я никогда не преодолею этот комплекс. До ближайшего супермаркета я добирался уже на своих двух. Двух передних, если звать их лапами. В какой-то степени лапами они и вправду были, ведь я чувствовал себя в этот момент далеко не человеком. Собакой, которая бежит на запах угощения и машет хвостом. Руки быстро уставали, но внимания на это не обращал никто, кроме Андрея, но я назло ему (или даже себе) не подпускал рыжего добродетеля и близко к моей колеснице. Тот первое время не оставлял попыток пролезть к ней вне поля моего зрения, но вскоре таки смирился. Я даже на секунду почувствовал себя победителем. У крыльца вся моя невесть откуда взявшаяся уверенность куда-то быстро улетучилась, утекла, сползла вниз, словно вязкая капля чего-то мерзкого по стеклу. Я остался снаружи, Андрей по своему обыкновению спросил, всё ли в порядке и, получив утвердительный ответ, взмыл вверх по лестнице и скрылся за дверьми. Я же отъехал подальше от кучки пасущихся у ларька с мороженым детей и аккуратно пристроился спиной к металлическим трубам — ограждению. Ожидание поначалу показалось мне невыносимой пыткой, ведь дело шло о колбасе. А ещё это идиотское чувство. Внезапный прилив энтузиазма накрыл меня целиком и полностью, хотелось срочно что-то сделать. Я снова пообещал себе в мыслях, что когда-нибудь встану на ноги, найду полноценную работу, начну приносить деньги в нашу «семью» и не испытывать на себе муки совести каждый раз, когда держу в руках пачку салями.       Тревожную идиллию вскоре беспардонно нарушили. Пришла она… Пришла и молча устроилась рядом, присев на всё то же ограждение. Села не как птица на провод, как бабочка, невесомое насекомое, рядом с ней не дрогнула даже трава. Бабочка с оборванными крыльями. Движения её были настолько легки и болезненны одновременно, что я даже начал было сомневаться в том, что рядом со мной вообще сейчас человек. Я забыл, что нужно моргать. Когда как она на меня даже не взглянула. Она подошла явно не просто так, ей было что-то нужно. Внешне на это ничего не указывало, но я чувствовал, что так оно и есть каждым сантиметром своего тела. Волосы встали дыбом даже на ногах. Она смотрела куда-то вдаль, я смотрел на неё. Мы молчали. Молчали довольно долго. Порыв ветра оживил копну её белёсых, и без того сильно растрепанных волос. Девушка, чьей кожи, казалось, никогда не касался луч солнца, буквально вся была едва ли не из фарфора. На бледном лице были небрежно рассыпаны веснушки вперемешку с воспаленными прыщами. На шее я заметил какие-то странные язвы. Тонкие губы были растянуты в кошачьей улыбке, будто это было её обычным выражением лица. Некогда белая, а теперь вся в разных оттенках жёлтого пятнах майка висела на её тощем тельце, что уж говорить о несколько месяцев не стиранной спортивной и явно мужской кофте на замке. Замок, к слову, был сломан. Как я это понял? Это очевидно. Собачка застряла где-то посередине, несколько сантиметров ниже были крепко и на несколько раз зашиты бледно-розовыми нитками. О факте существования бюстгальтера она либо не помнила, либо нарочно забыла. И я, заметив это, раскраснелся и потупил взгляд. Он опустился прямиком на её чёрную юбку, волочащуюся всё это время по пыльной земле. Как-то неудобно. Как-то стыдно.       — Примерно таким я тебя себе и представляла, — звонкий голос её раздался так неожиданно, что я без преувеличения подпрыгнул. Ясный голубой взгляд словно гвоздями прибил меня к одному месту и полностью опустошил голову. Мне было нечего ответить и, признаюсь, я был слегка напуган.       Она не вызывала во мне доверия с самого начала, с момента этого нашего знакомства и до последнего дня, когда я её видел. И не зря. Причину тому я пойму позже. Гораздо позже. Слишком поздно, чтобы выбраться из трясины прежним.