High

— Ебать тебя в рот, придурок, — сгоряча говорит Дилюк, делает страшные глаза и вперивается взглядом сначала в Чайлда, а потом в извечный горшок с геранью на перилах балкона двумя этажами ниже. Именно с Чайлдом он почему-то очень часто говорит сгоряча. Может быть дело было в 10 этаже, на котором Рагнвиндр соизволил жить и на покорение которого время от времени покушался его горе-бойфренд. Тот, впрочем, ничуть не тушуясь ослепляет Дилюка полной извечного энтузиазма улыбкой и говорит: — А это можно устроить ~ Дилюк Рагнвиндр осознаёт свою ошибку слишком поздно. С Чайлдом всегда вот так — гарцует вокруг улыбчивым дурачком, готовым исполнить любой твой каприз словно ему это ничего не стоило. Но Дилюк знает — стоит потерять бдительность хоть на секунду, хоть на мгновение поддаться этой его обманчиво добродушной ухмылке — и этот чёрт возьмёт своё. Возьмёт всё, что посчитает своим. Возьмёт на себя финансовую ответственность почти по всем вопросам. С готовностью примет всё внимание, все пылко-раздражённые взгляды и язвительные комментарии, потому что знает — оно будет стоить того. Возьмёт с собой самые дорогие презервативы, чтобы в конечном итоге ими не воспользоваться, ведь можно же взять у Рагнвиндра в рот прямо так, прямо на балконе, прямо после головокружительного приключения до 10 этажа, прямо после того как по счастливой случайности вообще остался жив. Дилюка трясёт. То ли от раздражения, то ли от прохладного ночного воздуха, забирающегося под футболку, то ли от того, как плотно горячие губы обхватывают его член, и Рагнвиндр почти готов себе признаться — он успел подсесть на это безумие. Чайлд стискивает пальцы на его бёдрах почти до боли, тянет ближе к себе. «Давай сильнее». Дилюк стискивает ладонями перила балкона, облокачивается о них спиной и молится о том, чтобы никому из дома напротив не приспичило случайно выглянуть в окно в 3 часа ночи. Чтобы никто не увидел этого его позора, и грандиозного проигрыша, и самого крышесносящего минета, который он только мог себе представить за последние пару недель, что они не виделись. Потому что это выглядит как чёртова ломка, когда Рагнвиндр стискивает в пальцах эти непослушные, невозможно мягкие пряди и толкается бёдрами, сильнее и глубже. Когда головка его члена упирается в заднюю стенку чужого горла и Чайлд сдавленно стонет, теперь его трясёт тоже. На улице так темно, что почти ничего не различить, и только в отблесках электрического света, добирающегося сюда из комнаты, можно увидеть как чуть подрагивают позолоченные ресницы и едва уловимо приходят в движение осыпанные росчерком веснушек сильные плечи. И Рагнвиндр отчего-то даже думать не хочет о том, что по собственной прихоти не касался их целых 14 возмутительно длинных дней. Насколько это — всё это — вообще нормально?