Бессонница?

Ночи на Архипелаге теплые и тихие, с привкусом соли и дыма, и спится в гамаках под пальмовыми листьями как-то по-особенному крепко и хорошо, как у Архонтов за пазухой. Луна вползает на блестящее россыпью звезд небо, угли в кострище тлеют, и их маленький островок-лагерь уже давно погрузился в эту сладкую ночную тишину. Волны разбиваются о песчаный берег с мягким плеском, изредка выкрикивает какая-то птичка не то в траве, не то с пальм, и нет будто бы больше звуков в этом мире. Ему не спится, впрочем, хотя во взгляде, буравящем неясный горизонт, читается усталость. Столкновение с прошлым – это не всегда страшно. В конце концов, Кадзуха отпустил давным-давно свое. Однако есть что-то с ног сбивающее в том, как за один день его будто вывернули наизнанку, протащив по каждому этапу его собственной жизни. Есть что-то такое странное, что привкусом оседает в глотке и не дает заснуть, и он ищет ответ у отражения звезд в морской глади, недвижимый, но беспокойный. Кадзуха сидит на мягкой траве на возвышении островка, и вид открывается восхитительный, но он смотрит будто бы сквозь. У человека, застрявшего в прошлом, нет будущего – это верно, но разве кто-то мешает иногда притворять дверцу ушедших времен? Кто старое помянет, как говорится...впрочем, не важно. Шелест примятой травы сзади отрывает его от сложного калейдоскопа мыслей в тяжелой от усталости голове. — Не спится? Её голос сонный и чуть хриплый. Кадзуха качает головой, и она с лёгким вздохом присаживается рядом, ежась от свежего морского ветерка. — Мир грез? – спрашивает исключительно, как это говорится, "для галочки", потому что и без этого всё понимает. Кадзуха кивает, медленно переводя взгляд на неё. — Наверное, тяжело снова встретиться со своим прошлым спустя много лет, – она смотрит куда-то вдаль, где море смешивается с небом. Кадзуха молчит несколько секунд, взвешивая то, что крутится на языке. — Я думаю, тяжесть говорит о том, что человека терзают призраки, что тянутся из прошлого. Быть может, сомнения или сожаления? Она снова ежится и придвигается вплотную к нему. Кадзуха мягко улыбается, прерывая свою речь, и, приобнимая ее, почти касается бедер ладонями. — Ты позволишь? Кивок. Он аккуратно подхватывает ее под бедра, чтобы усадить между своих ног. — Прошлое – это зачастую больно, – продолжает, с робостью скрещивая руки на ее животе, – однако нужно уметь вынести из него урок и отпустить. Поэтому...нет, мне не тяжело. Она понимающе кивает, но, всё ещё сонная, продолжить столь сложный диалог не может, и лишь зевает, расслабляясь и спиной прислоняясь к его груди. — Звезды сегодня...очень яркие. Кадзуха вздыхает, укладывая подбородок на ее плечо. Ее тепло такое...успокаивающее, приободряющее, ее тепло будто бы тот ответ, который он искал средь молчаливых звезд. Ветер путается в ее волосах, и пряди щекочут его лицо, а он смотрит сквозь них на такое спокойное море, и его дыхание подстраивается неосознанно под ее сопение. Ночи на Архипелаге теплые и тихие, с привкусом соли и дыма, и спится в гамаках под пальмовыми листьями как-то по-особенному крепко и хорошо, как у Архонтов за пазухой. Море поет колыбельную тихого плеска волн, и Кадзуха думает, что спать в таком положении – идея не самая лучшая, но стук ее сердца кажется ему приятнее музыки богов, и двигаться с места – кощунство чистой воды. Он лишь прижимает ее крепче к себе, прежде чем закрыть глаза, недвижимый и расслабленный.