Друг

- Как же ты задолбал меня, твою мать! Крики, разъярённые крики разносились из маленькой уютной квартирки. Весь тот уют, что смогли собрать и сохранить два лучших, близких друга, теперь был разрушен, холоден, безлик. Мифоискатель обрушал свой неуправляемый гнев на друга - словно тот был его грушей для вымещения эмоций - и тем самым рушил его мир. Оры, оглушающие шатена, насильственные действия - удары, шлепки, пинки... Чего только не получал Роменский от друга, живя с ним и постигая все его черты характера. - Ты жалок, - слова больнее ударов били несчастного Роменского, сильнее любого оружия, били в самое сердце. Никита схватил бывшего друга за плечи и наигранно-печально уставился на него. Тот недоумевающего осмотрел его лицо, выражающее фальшивую эмоцию, и не поняв подвоха, Роменский подался чуть ближе к нему, а в его глазах зажглась маленькая звездочка надежды. - Ты думал, что всё обойдётся. Дурак. Пальцы сжали плечи, а руки, приложив силу, оттолкнули его за плечи. Шатен шмякнулся спиной о край стола, получив новый синяк в копилку последствий насильственных действий, подаренных Бергом. Никита бросил на него презрительный взгляд, после чего Давид получил плевок в лицо. Он не предпринимал действий защиты от Никиты. Он, словно буек на границе морской, подчиняющийся ветру, царапавшийся волнами и каплями дождя, но никак не противодействующий. Тело снова послушно опустилось на пол. Никита хмыкнул. Давид устал от всех этих потрясений. Душа и тело хотели покоя, счастливой и радостной жизни. Шатен в бессилии слегка прижался к нему, а тот, передергиваясь от злобы, подвигал ногами, отталкивая его. Никита, крепко схватив того за ткань одежды, размахнулся и влепил шатену по щеке. Тело перевернулось с боку от силы удара по лицу, и теперь Давид лежал на животе, приподняв голову. За это он получил ещё один размашистый удар в голову, чуть правее середины затылка. Уже обессиленно, не разбирая эмоций, шатен прижался красной, горевшей от удара щекой к холодному полу. Комната, покрытая пронизывающим мраком, удачно отображала отношения двух парней. Один из них, пытающийся помочь другому, согреть, поддержать, второй же полный ненависти и желания расправиться с бывшим приятелем. Кто они? Кто они друг другу? Кто они друг другу были, есть и будут? В последнее время Давид часто задавался этими вопросами, так и не находя на них правдивых ответов. Роменский всем сердцем желал, чтобы всё это закончилось. Он не знал, виноват ли он или Никита. Все споры смешались в одно большое месиво, кровавое, где не было места добру и сожалению, а дружбе и любви - подавно. Сначала, думал Давид, Никита, быть может, мстит за что-то? Но проворачивая всё прожитое вместе, Роменский не видел того, что могло бы задеть такого холодного ко всему человека. Давид часто винил себя в ссорах с Никитой, и это дало слабинку, позволив Бергу брать верх в отношениях и издеваться над другом, в то время как тот думал, что это заслуженно, хоть и неправильно со стороны морали, закона и договорённости их общих отношений. Он искренне надеялся, что со временем Никита приостынет, и он сможет закончить этот новый спор адекватно. Бесконечно надеялся закончить все ссоры с Никитой, и бесконечно это продолжалось. Давид не знал, было ли дело в его слабости или в безмерной агрессии друга. Он не хотел этого, он не хотел такой жизни, таких отношений с близким другом. Он в лепёшку расшибался, пытаясь угодить Никите, но тому было словно наплевать. Этот невыносимый абьюз обесценивал все попытки Роменского искоренить или свести на нет гнев друга. Неужели Давид нужен ему только для выплеска эмоций? Шатен шумно вздохнул. Он продолжать лежать так же, как и упал. Никита чем-то ширкал, что-то доставал, что-то ворочал. Были слышны звуки металлического звона, звуки шуршания мятой ткани, были слышны резкие порывы выдохов Берга. Спустя пару секунд он отворил окно и шумно вдохнул воздух. Капли дождя забарабанили по подоконнику, где-то вдали послышались раскаты величавого грома, сверкнула молния, озаряя быстротечным светом полумрак полууничтоженной комнаты. - Поднимись, - небрежно прозвучал голос младшего. Шатен послушно приподнял своё ослабевшее тело. Наконец-то Никита решил извиниться и помириться. Давид почувствовал себя маленьким ребёнком, проворачивая в мыслях эти слова. Бывший пранкер сделал глубокий вдох, пытаясь настроиться на разговор. Не разворачиваясь, он потянул руку за спину, нащупывая ногу Никиты и поглаживая её. - Никита, знаешь, я тебя очень... - шатен не успел договорить, и слова оборвались, так и не успев донести важное. И этого больше никогда не случится. Никита рыкнул. Он накинул на шею Давиду петлю, из довольно плотной, толстой верёвки, затягивая всё сильнее и сильнее. Роменский на мгновение замер. В животе похолодело от ужаса того, как решил покончить с ним его близкий некогда друг. Руки инстинктивно дернулись к шее, опутанной тетивой, но тут же опустились. Шею сдавило нестерпимо больно, а лёгкие будто бы наполнились водой. Голова раскалывалась от неземного давления. Казалось, что сейчас всё тело лопнет от напора, и от него останутся только кровь и ошметки внутренностей на стенах, и разбросанные по полу кости. Но этого, к сожалению Давида, не произошло. Старший запрокинул голову и заморгал, пытаясь влить в себя обратно слезы. Тело обмякло из недостатка кислорода и рухнуло наземь. Никита навис над ним, перевернул тело на живот, схватив обе руки задыхающегося и и стянув их остатком верёвки. Он наблюдал за его действиями. Давид уже не чувствовал ничего, кроме отчаяния, душащего его тело и душу. Отчаяние от поступка Никиты. Тело в агонии тряслось, руки невольно дергались в попытке избавить себя от петли, ноги ворочались, не подчиняясь Давиду. В глазах плыло, голова свалилась на бок, мокрые от пота волосы прикрыли глаза, полные ужаса и отчаяния. Роменский почувствовал нетипично для Никиты тёплую его руку на голове и долгий жгучий поцелуй в шею, чуть ниже накинутой им петли. Берг натянуто нежно держал того за щеки, пытаясь подделать доброту и заботу над умирающим другом. Давид уже забылся, ведь умирающему организму нет дела до мыслей, когда нет кислорода. Мозг словно отключился, оставляя лишь обдирающую боль в лёгких и ломку всего тела из-за недостатка так нужного сейчас воздуха. Глаза затянулись мутной пеленой, а взор Роменского заполонила беспроглядная тьма, в которую он летел, и летел долго и больно. Душа пыталась принять покой, что не нашла в этом мире, тело сопротивлялось, хотя уже практически было обездушено насилием. Горло хрипело, издавало страшные звуки, которые ужасали даже Берга. Бледные губы едва разомкнулись и с их края стекла капля алой крови. Последний судорожный неполный вдох не дал поставки кислорода. Мягкое тело дернулось в последний раз и перестало трястись. Безжизненный труп лежал в руках Никиты. Тёплое когда-то тело, с пламенным сердцем внутри, начало твердеть и холодеть, а через несколько минут уже потянулся отвратный запах крови. Никита поднялся, тело скатилось. Глаза округлились, а Берг словно не понимал, почему он собственноручно убил друга. Он не понимал, что натворил. Никита упал, опершись на руки, испачканные в крови друга. Друг убил друга, но только теперь понял это. Понял тогда, когда уже не вернуть. Друг дал убить себя другу, думая, что в последний момент тот одумается, но этого не произошло. Друг был предан другу, а тот воспользовавшись подчинительной слабостью, предал его. Долго мучав и насилуя друга, окончательно его прикончив, Берг просто не мог поверить в его смерть. Казалось, что сейчас руки Давида потянутся к петле, снимут её, казалось, что его ошарашенный или же обессиленный взгляд глубоко карих глаз окинет убийцу, и тот вновь станет издеваться над ним. Но всему приходит конец и любое насилие влечёт за собой печальный конец. Никита не мог этого принять, не мог. Друг покинул друга, наконец прогнувшись и сломавшись под насилием второго.