Взаимоотношения

      Кровь. Она затекает в твои уши, в нос, в горло. Она противная, но ты уже настолько к ней привык, что почти не замечаешь этого. Если бы ты конечно, не чувствовал как эта вязкая субстанция заложила твои дыхательные пути. Дышать все сложнее, поэтому ты наклоняешься, чтобы попытаться выхаркать ее. Ты осознаешь, сколько шума ты поднимаешь. Прекрасно понимаешь, что младший брат прибежит на эти страшные хрипы, будто ты всерьез умираешь. Он будет крутиться возле тебя как пчела, пока точно не убедится, что твое состояние стабильно. Это его потребность, быть уверенным, что ты доживешь хотя бы до утра, что ты продолжишь светить своей согревающей улыбкой, когда все снова будет плохо.              Однажды ты уже умер, лежал неподвижным трупом на его глазах. Ты видел все это со стороны, бился в истерике, пытаясь обратить на себя внимание своих близких. Ты хотел сообщить им, что ты всегда будешь рядом, что ты всеми силами вернешься обратно, потому что никто не смеет отнимать у тебя драгоценную жизнь, никто не смеет отнимать у тебя тех, кого ты так сильно любишь.              Ты, наверное, даже рад, что никто кроме тебя не помнит этот эпизод твоей жизни. Ведь для них ты никогда не умирал.              Его миниатюрные детские ладони обхватывают твою голову, чтобы точно осмотреть ранение. Он хоть и доктор, но не врач. Врач, который бы мог поставить тебя на ноги за жалкие минуты, был сейчас слишком далеко. Поэтому твой братик делает все по старинке. Диван, игла, нитки, мазь, бинты. Настолько заученный порядок действий, что ты можешь закрытыми глазами с точностью до секунды определить, когда твою тушку, наконец, приведут в порядочный вид. Губка, смоченная в теплой воде, которой он стирал кровавые пятна с твоей шерстки. Кажется, эта губка обновлялась каждый день. Она была новая, но сегодня же она отправится на помойку.              Голубые глаза. Вот что побуждает в тебе странное чувство. Ты словно испытываешь стыд, что так часто появляешься дома именно в таком состоянии. Кажется, как только Эггман ушел на покой, множество других с комплексом Наполеона готовы бороться за свои идеалы, которые никак не вязались с понятием свободный мир, в котором дети не плачут. Они были жестоки. Их угрозы нельзя было назвать пустыми, как это было с доктором. В какой раз ты уже разбиваешь голову? Известно одному только Хаосу.              Ты чувствуешь, как твоя маска спокойствия рушится. Ты не такой сильный в этом плане как твой собрат, у него это получается намного лучше. А ты держишь эту фарфоровую чуть треснувшую маску, плотно прижимаешь к лицу, будто это и есть твои настоящие эмоции. Ты и сам веришь в это. Веришь, хотя это нельзя назвать правдой. Ты заврался настолько, что уже не понимаешь, а действительно ли тот еж в зеркале это ты? Ты чувствуешь как дрожишь. Глаза жалит, как от прямого попадания солнечного света. Ты пытаешься дышать, но трахею обжигает. Тебе больно. Но по какой причине? Почему ты вообще ощущаешь себя так мерзко? Неужели двойная доза обезболивающего не сработала?              Или эта боль идет изнутри из самого сердца, рушит твою маску, пытаясь разбить ее на мелкие осколки, чтобы ты сам больше никогда не посмел ее надеть? Может быть ты сам глубоко в душе никогда не хотел носить эту гребанную маску, которая в последние несколько лет уже приросла к твоей морде. Приросла так, что отдирать ее попросту больно. Больно настолько, как будто какой-то больной ублюдок воткнул тебе в сердце тонкую иголку.              Твои щеки мокрые, как бы ты не пытался жмуриться, и стиснуться в клубок, через боль в ране, ты не мог прекратить этот странный эмоциональный поток. Что-то внутри кричало, чтобы ты не пытался это прекратить, иначе будет еще больнее.              Миниатюрные детские руки в твоих иглах от чего ты вздрагиваешь, и тот час разворачиваешься, хватая их, чтобы разглядеть, не поранил ли. В любом состоянии, тебя всегда больше заботила безопасность других, чем твои чувства. Это было чем-то, что сильнее тебя. Всегда было с тобой как часть тебя. Хах, Шэдоу бы назвал тебя идиотом, потому что эта черта уничтожала тебя изнутри. Сначала ты забиваешь на свои раны, потом ты запираешь на замок то, что творится внутри. Так сходило с ума слишком много хороших людей, поэтому тебе бы стоило быть хоть немного эгоистичнее. Но разве ты способен на это? Твое окружение в этом сомневается.              Тебя прерывают объятиями. Крепкими, прижимая к груди и зарываясь пальцами в твои иглы. Все хорошо. Все когда-нибудь будет хорошо. Тебе не говорят этих слов, но ты подозреваешь, что именно это и пытается сказать твой брат. Однажды все будет таким же простым как в детстве. И тебе стыдно.              Все его детство прошло в войне. И ты считаешься виноватым в этом себя. Но разве могло быть по-другому? Разве был бы для него безопасный способ жить и расти без твоих крыльев? Ты слишком много думаешь. Проще отбросить эти мысли и прижать его ответно к себе, уткнувшись в желтое плечо, чтобы пролить несколько слез. Он же не будет против, так? Тебе это нужно. Ты не помнишь, когда изливал душу кому-то в последний раз. Это всегда был черный еж, просто потому что с ним был проще. Он никогда не видел в тебе всесильного героя, потому что сам был не хуже. Но в отличие от тебя, он делает все для себя и тех кого любит. А ты делаешь это с мыслью, что ты должен. Возможно, поэтому ты во всем ищешь что-то веселое. Поэтому ты начинаешь бежать еще быстрее, как только чувствуешь, как глаза наполняются слезами. Ветер помогает их убрать. А тебе нужно было просто поплакать, когда внутренний ты так отчаянно просил об этом. Выпустить на волю эмоции, чтобы в один момент не довести себя до нервного срыва.              Ты утыкаешься в белую грудь. Почти такую же мягкую как грудь твоего соперника, только тебе стало как-то даже легче? Пока твои слезы впитывал этот мягкий мех, тебе становилось все легче, и в конце концов ты просто шмыгал, благодарно потираясь мордой.              Нельзя было давать твоим эмоциям копиться в тебе. Ты помнишь, что повлекло это за собой еще в тот раз. Этот взгляд ледяных глаз в отражающей поверхности металла. Иногда ты словно чувствуешь его на своей спине. Тебе вновь стало страшно. Однако твою дрожь тут же прервала ладонь брата, нежно почесывающая твои иглы.              Тебе стоит больше полагаться на него, когда тебе страшно.              В дверь тихо постукивали кулаками, словно одновременно пытались разбудить и в то же время пытались не тревожить. Однако у тебя был слишком хороший слух, или же ты просто не спал. Возможно, что так и есть. Твои биоритмы заставляли твой мозг ночью думать, а еще ты часто убегал на пробежку в такое время, однако сегодня почему-то остался.              — Что такое? — твой голос звучит очень тихо. Возможно, ты просто привык к тишине вокруг тебя. Если же конечно угуканье сов, пищание мышей и вой волков можно было назвать тишиной. Кажется, животная часть тебя инстинктивно заставляла слушать тебя эти звуки.              — Соник? — шмыганье заставляет тебя чуть ли не подскочить на кровати. — Мне приснился кошмар.              Ты выдыхаешь. Сон. Страшный сон, это все проблемы маленького лисенка. Это вполне нормально для ребенка, полагаться на взрослых, которые способны защитить его. Немо ты подзываешь его к себе, взбивая вторую подушку.              Он радостно подбегает, взбираясь на кровать, помогая себе хвостами, потому что она высоковата для него. Ты никогда до этого не был ни старшим братом, ни няней, ни родителем, и возможно, поэтому ты пытаешься делать для него все. Просто чтобы у этого малыша хоть какая-то часть детства ощущалась именно как детство. У тебя не было такой роскоши. Ты ночевал на улице и скитался по разным местам, пытаясь найти себя в этой жизни. Только ты, твои ботинки и самолет. А ведь ты сам еще совсем ребенок. Но как же быстро тебе пришлось повзрослеть.              Он прижимается к твоему боку, прячась под одеялом, только ушки торчат. Ты ожидал, что он отскочит от тебя, вопя как же больно, но нет. К твоему удивлению, он прижался даже крепче, словно иглы его совсем не беспокоили.              Дилемма ежа заключается в том, что желая согреть близкого тебе, ты должен держаться порознь, ведь можешь ранить его своими острыми шипами. Именно из-за этого ты ушел от других ежей. Правда тогда иглы были метафорой, хотя и сейчас они тоже имеют и метафоричный и реальный смысл. Ты шмыгаешь. Тейлс не боится. Он не боится, прижимаясь к твоему боку, зная насколько ты колючий.              — Сладких снов, маленький бро. — шепчешь ты, перед тем как зевнуть.