Ювелирная работа над осколками

Don't you run when you hear

the sirens coming?

You better not run, cause the sirens

not coming for you.

Эрик надеется, что враньё спасёт его. Он знакомится с невероятной красоты девушкой, она меняется ради него и из-за него, встречает в парном белье и радуется каждому дню, проведённому вместе. Он целует её по утрам, дарит чарующие вечера и понимает, как глубоко падает. Только падения не всегда понимают правильно: в его случае — под рельсы несущегося со всей скорости в его сторону поезда. Эрик надеялся, что враньё спасёт его. Но клятвы в любви пачкали грязью, каждый раз черпая больше. Придумать себе влюбленность и нечто большее у него не получалось и не получилось. Эрик уверен, что никогда не получится. В наборе лего он — брак, в коробке пончиков остался без посыпки, в элитном магазине — самый дешёвый товар. Треснутая ваза на подоконнике флориста. Враньё не срабатывает, как аппетит во время еды. Он не становится правильнее, вкуснее, практичнее, цельнее, лучше. Он остаётся сломанным, треснутым собой, убитым детскими травмами и сиротством. Он остаётся тем самым Эриком Леншерром. Девушка это тоже понимает. В её длинных волосах раскрывается белоснежный лотос. У Эрика — ничего. Он каждое утро смотрит на собственное отражение в ванной, и каждый раз ищет хоть намек на стебли. Девушка исчезает из его жизни так же быстро, как появляется: порывом ветра, парой сказанных слов. Эрик понимает, какой он мудак только после долгого разговора с самим собой, когда всё пошло по наклонной. Ответ ясен, как летний день: его сломали, как керамический чайник, как бокал на тонкой ножке. Осколки впивались в пальцы, но, к сожалению, не тем людям. Всю боль от них чувствовал только Эрик. И ничего не мог исправить. У него был удобный шанс притвориться, что он нормален, готов к здоровым отношениям и не упустит их. Только растопить его не получилось насильно. И Леншерр злился: на жизнь, на судьбу, на детство, на родителей, на себя. Надежда перестала преследовать, стоило миновать лету, стоило первой встречной пропасть из квартиры. Вместе со своим запахом, косметическими средствами, зубной щеткой и безысходностью. Пропало всё.

I wanna turn those blue lights

into strobe lights.

Not blue flashing lights,

maybe fairy lights.

На работе после долгих душевных метаний, настигших скопом, его берут за плечи. Он смотрит в голубые глаза напротив и беспомощно поднимает брови. Мужчина, одетый в преппи, поправляет лямку. Улыбается и, развернувшись, исчезает. Эрик испытывает дежавю.

What have you done?

There's no need to run,

if you've done nothing wrong.

Blue lights should just pass you by.

Ректор направляет Леншерра, как старшего преподавателя, на факультет юриспруденции, откуда новые часы, новый календарно-тематический план, новый студенческий состав. На занятиях он успокаивается и превосходно пародирует свою натуру, почему-то не вызывает трепета, любви к направлению и высоких чувств к правоохранительной системе. За исключением одного студента. Они пересекались однажды. В коридоре второго корпуса, во время напряжённой для Эрика внутренней войны. Студент в преппи с сумкой на регулируемом ремешке. Идеально знает предмет, любит поговорить и умеет это делать. Сидит с сестрой на ближних рядах и за редким исключением пропадает за разговорами. У него говорящая фамилия — Ксавьер. Эрик её знает. Ксавьер остаётся после звонка, намеренно медлит, собирая конспекты и закладывая ручку за ухо. Подходит к преподавательскому столу и говорит, как, наверное, Леншерру тяжело. Леншерр, как старший преподаватель, сначала дёргает плечом, потом знатно удивляется вниманию. Говорит, что программа скучная, раз заботит Ксавьера меньше, чем лектор. В ответ он получает мягкую улыбку. С ним тяжело тягаться — он знает об этом. Существуют люди, не склонные к изменению мнения, кредо и харизмы. Если стойкость укрепляется деньгами и громкой фамилией, то часто выходит за рамки допустимого. Чарльз Ксавьер не такой. Но пошатнуть его уверенность так же тяжело, как тягаться. Преподаватель факультета Психологии, по крайней мере, выделял его имя. Чарльз Ксавьер не перестаёт быть липким и скользким: оставляет после себя гадкую тоску, пустоту и желание закрыть глаза. Полная аудитория ушей, но слушает всегда одна пара. Дерзкая и безосновательная уверенность, но. Примерно тогда он стал отдавать большее значение внешнему виду студентов. Чарльз предпочитал рубашки и свитера, строгие брюки и обувь. Появлялся на глазах Эрика собранным и деловым, не имея исключений. Смотрел на него голубыми глазами все занятия, каждый раз увеличивая дозу, и почему-то Леншерру льстило. Студент, озабоченный образованием — такая редкость. Ксавьер брал своей непоколебимостью. Хватал и рвал, занимая высокий приоритет в глазах многих преподавателей. Но Леншерра выделял. Он понял это, когда Чарльз посвятил ему свой обеденный перерыв. До этого жалкие пару минут после занятия он списывал не на себя. На что угодно, только не себя. Он понял это, когда Чарльз показательно поправил волну прядей за ухо, акцентируя внимание на лиловой сирени. В их мире это — пошлость. В их мире такие действия — слишком громкие. В их мире такое отношение — флирт. Притом интимный. Леншерр цепляется за эту лиловую сирень, за пышную ветку россыпи маленьких цветков. Разглядывает, насколько она натуральна, насколько можно доверить студенту свои догадки, и стоит ли. Он представляет, как корни обвивают череп, разбегаются под кожей и уверены в решении Чарльза Ксавьера, как плод его чувств. В мире Эрика всё идёт трещинами. Он не знает, как правильно подать правду. Эрик пытался слепить из себя принца, о котором мечтают, пытался создать образ любящего парня или мужа. Максимум, которого он достиг — ложь о чувствах, которая, к сожалению или счастью, вскрывается с поразительной скоростью. Ксавьер расценивает тишину по-своему. Отворачивается и вопрос, за которым заходил, отставляет; по поводу предмета. Очень прозрачная и шаткая ложь, которую даже можно не брать в расчет. Эрика убивает мысль, что Чарльз преуспел даже здесь. На следующее занятие с группой Ксавьера Эрик неустанно смотрит на эту ветку. Лиловая сирень. Подумать только. Так нежно и убийственно одновременно — Чарльз взрослый мужчина, который точно знает, чего хочет. Леншерр уверен, что в этом вишлисте ему нет места. Случайный шёпот о неожиданности на голове Чарльза облетает множество студентов, и стоит Леншерру закончить, как к Чарльзу подходят и спрашивают, что это значит? Какой девушке так повезло? Он неосторожно кидает взгляд на преподавательский стол, томный и глубокий, со своим тараканами и бабочками, и отвечает легко: то и значит. То и значит. Для Леншерра такой ответ режет ещё глубже, потому что лиловая сирень значит многое. И ему, как преподавателю, должно быть стыдно. Плохо, наверное, что он испытывает другой спектр эмоций по другой причине, тем не менее. Произошло то, что произошло.

Not long ago you were miming

to the Shook Ones.

Now this really is part two,

cause you're the shook one.

В один день накатывает стресс и, возможно, ему действительно тяжело даётся быть сломанным. Не то чтобы эта ноша из лёгких, но камень Сизифа ему вариант щадящий. Ксавьер заходит после окончания занятий. Выглядит, будто точно его искал. В аудитории пусто, как и в сердце Эрика. Возможно, сыграл факт, что он морально убит, и Чарльз, как студент факультета психологии это, как минимум, замечает; возможно, нет. Но Ксавьер прикрывает дверь и ставит на стол сумку, подсаживается к преподавателю и говорит, что он не один. Какая глупость. Леншерр не пытается поверить в эту утопию, поэтому игнорирует каждое движение в свою сторону, каждый уверенный шаг. В тот вечер они разговариваются, и Чарльз сквозь зубы признает, что в их первую встречу посчитал Эрика студентом. Оттого, увидев его за столом преподавателя, стушевался. Ему в ответ мягко, насмешливо улыбаются, выдавая ситуацию за сюрреализм. Чарльз уже не пытается скрыть симпатии. Он касается пальцами чужих, кладёт ладонь на предплечье, выдывая касание за поддержку. В попытках сделать обстановку честнее и интимнее, двигает стул ближе, и они вынуждены касаться коленями. Тогда Эрик радуется, что камеры выключены. Чарльз решает, что поцелуй скрасит их одностороннюю симпатию. Касается губами нежно и осторожно. — Не думай, что на зачёте сделаю поблажку. Хотя он не уверен, думает ли Ксавьер. И чем он это делает — тоже. Поцелуй повторяется, но не перестаёт нести в себе первоначальные ноты робости. Они прикрывают веки, почти касаются ресницами, сминают губы. Ведут себя, как жертвы пубертата, а не двое взрослых мужчин. Леншерр поднимает руку и нежно касается пальцами ветки сирени, что начинает только расти. В тот день она, кажется, была чуть меньше. Эрик тоже не уверен, чем думает, и думает ли. Чарльз уходит из аудитории пьяным от эмоций. Леншерру предстоит сделать то же самое. Только позже. Сейчас накатывает вторая волна ненависти к себе. На этот раз Леншерр обещает не врать. В конце учебной недели Ксавьер приглашает преподавателя выпить на выходных, провести время вместе и расслабиться. Отметил, как сказывается на Эрике работа через себя, и насколько полезна разгрузка. Эрик соглашается. Они встречаются в баре недалеко от университета, заказывают скромно по пиву и начинают свои длинные рассказы про длинные истории. В Чарльзе, всё так же в преппи, раскрывается любитель выпить, когда третий стакан пустеет, и ведёт он себя спокойнее и развязнее. Осуждения в Леншерре ни капли: когда-то он тоже пил, тоже был студентом, тоже не самым правильным. Гора ответственности за студента сползала и разъедалась, вплоть до полного отсутствия. Чарльз вёл себя, будто знает, что делает, и знает, что нужно делать. Леншерр не успевает заметить, как практически каждый раз его выводят на разговоры. Как позволяют высказаться, давят, где нужно, и как его быстро ломают на открытые беседы. Не замечает момента, где говорит что-то личное, закрытое от посторонних глаз и ушей. Его будто прочитали, как открытую книгу на нужной странице, и теперь хотят, чтобы книга прочитала себя сама. Эрик сознаётся во многом, даже в самом сокровенном. Он не умеет любить. Потому что — брак. Ксавьер допивает заказанный коктейль, что-то грубое с водкой, насколько Эрик мог гадать, и поворачивается к нему всем корпусом. Смотрит пристально, без расфокуса. И целует. Практически упав от резкого движения со стула. Леншерр знал, чем всё закончится, поскольку знал, к чему подталкивал Ксавьер. И без памяти отвечает, хватает руками за талию и локоть, помогает выровняться и сесть удобнее. Прижимается ближе и целует в ответ. Когда они выходят, им что-то говорят о манерах и Боге, но Эрик достаточно взрослый, чтобы не отвлекаться на второсортные проблемы. Чарльз показывает средний палец. Уличный осенний воздух остужает голову и приводит мысли в порядок. Они идут в сторону юга, кажется, направляемыми одним ветром и случайностью. Леншерр, как настоящий мужчина, проводит Чарльза до дома, по крайней мере, до участка семейного особняка, и на прощание целует в лоб. Ксавьер поддаётся на любую ласку, даже когда в дверях останавливается его сестра — Рейвен — в одной сорочке для сна и накидке из пледа. Эрика колит совесть и стыд, а потом Чарльз вплетает в его волосы свои пальцы и притягивает к себе. Незаконные действия. Волосы на голове — самое незащищённое в человеке место, и вот так касаться может далеко не каждый. Но Чарльзу можно.

You better run, when you hear

the sirens coming.

Cause they will be coming for you.

Утром Эрик видит в зеркале стебель.