Chateau Petrus 1989

— Скажи, Дазай, ты слышал когда-нибудь о Шато Петрюс? — Это потрясающее дорогое вино. — В ту ночь, когда ты исчез из организации, я открыл бутылочку восемьдесят девятого, чтобы отпраздновать — так сильно ты меня бесил.

***

      Пальцы остановились на одной бутылке — такой же полупрозрачной и зеленоватой, дорогой, как остальные — Шато Петрюс восемьдесят девятого года. Прохладное стекло приятно морозило кожу. Сердце странно оголтело билось в ребра, требуя успокоения, а взгляд, направленный на непривычно голую без перчатки руку, на деле не видел ничего.       Чуя все никак не мог вспомнить, где приобрел ее. Пытался перебирать возможные варианты, заглядывал в прошлое, но истина не находилась, затерявшись в бесконечности различных ярких моментов битв, встреч и трагедий.       Быть может, пару лет назад в Италии, когда их с Осаму сослали туда в командировку? Миссия казалась хлопотной: уничтожить верхушку местной мафии, второй по силе во всем мире, выше которой в этом общепринятом рейтинге стояла лишь русская. И Дазай, и Накахара ехали туда без всякого энтузиазма, до последнего храня надежду любым способом, не чураясь грязных методов, съехать с адской задачки. Только вот Мори, расчетливый гад, пресек все попытки разом до их воплощения в жизнь, пообещав каждому по, скажем, неделе сверхурочных выходных. Знал, куда давить, ведь выходные в мафии еще та роскошь, особенно для высокопоставленных сотрудников. И позвонил ведь проверить их в тот момент, когда Накахара, закатив рукава, стоял над Осаму с битой, уже готовый ломать последнему ногу. Все было по соглашению, и Дазай после этого должен был «профессионально и безболезненно», как он выразился, вывихнуть напарнику плечо.       Но закончили с миссией они на удивление быстро. Оказалось, убрать этих напыщенных стариков легче, чем присматривать за Элис-чан, когда та капризничает — другими словами, всегда, так как они каждый день по своему обычаю обедали всей семьей — то есть, главные дядьки собирались в одном помещении в одно время, а после напивались, напрочь забывая о любых мерах предосторожности, не считая мрачных мужиков в костюмах, вооруженных до зубов, что проблемой не являлось.       Значит, они разобрались за пару дней, а после, еще недельку посидев в номерах, дабы залечь на дно, сразу вернулись домой за своими законными выходными.       Тогда во Франции? Туда Чуя ездил в гордом одиночестве — в отпуск. Месяц до этого выдался сложным: он использовал порчу так часто, что потерял крови… Как там Огай сказал? «Еще немного, и никакое обнуление не помогло бы»       Тяжелый был месяц. А еще до безумия веселый. Они с Дазаем так устали, что взаимные подколы теперь выглядели семейными перебранками, о чем рискнул упомянуть старик Хиротсу, насмешливо наблюдающий за ними со стороны, за что, конечно, получил пару мысленных ругательств от обоих — вслух не решились, так как таких давних и надежных сотрудников в мафии уважали независимо от места в иерархии.       Они даже съехались на время — все равно приходилось вставать рано, а ложиться поздно, каждый раз встречаясь в разных местах, а так хотя бы никто не мог проспать, или проспать могли вместе.       Так и жили: то там, то тут, но вместе, бок о бок. И эта задачка поначалу была неразрешимой: Осаму повсюду разбрасывал свои вещи и в целом загаживал любое пространство, где находился, а Чуя бесился, то и дело швыряя в напарника что ни попадя. И все равно спустя где-то неделю притерлись. Вроде удивительно, а с другой стороны, они же, прославленный Двойной Черный, в битве не то что синхронны — в битве они один организм, с одной черной кровью на двоих.       Не поэтому ли их так прозвали? И не вспомнишь уже, откуда прозвище пошло. Нет, кажется, причина была в том, что Дазай частенько приносил Чую без сознания после использования порчи, весь перепачканный кровью напарника. Злился, плевался на это без умолку, но всегда приносил сам, отказывая подчиненным в помощи. Чуя случайно об этом узнал, от того же Хиротсу. Старик проговорился с ехидной ухмылочкой, после театрально отводя взгляд, прикрыв рот верхними фалангами пальцев, и ушел, посмеиваясь в кулак. Старый маразаматик. Наверняка это он слухи от скуки пускал, а Осаму и в радость, подливал масла в огонь своей странной припяздью таскать Чую на руках. Придурки.       Одно точно: когда в решающий момент легко доверяешь напарнику себя, рутинные разборки отходят на второй план, и синхронизироваться в быту не составляет особого труда.       Каждое утро было похожим на предыдущее, и в этом не было ничего плохого, их жизни и так полны непредсказуемых поворотов и адреналиновых качелей, так что утро было особым временем, в которое каждый старался расслабиться и просто дышать ровно, как все обычные люди. Чуя, отстаивая честь заядлого жаворонка, вставал первым около шести утра, за что получил почетное прозвище от совы-Дазая — петух. Так как работы было невпроворот, после освежающего душа Накахара сразу спешил расталкивать напарника, и если сначала мафиозник прибегал к привычным методам: холодная вода в сладко сопящее личико, стягивание одеяла, щекотка ступней — словом, пытки, то позже понял, что Осаму — нежная сука, для которой пряник куда действеннее кнута, и начал после душа варить кофе. Себе предпочитал эспрессо, извращенец Дазай же не пил ничего кроме латте, где и кофеин то толком не чувствовался. Каждый день Осаму, уловив божеский аромат кофе, плавно выплывал из спальни на кухню с блаженной улыбкой и, видя сморщенное в отвращении после приготовления латте лицо Накахары, спрашивал: «Чуя-я, когда же ты научишься вставать с той ноги?»       Приятная рутина прекратилась так же быстро, как и началась. Кофе закончился как раз в последний день загруженного месяца, а после они вернулись к серой нормальности, где не было давящего лыбу с утра Дазая и Чуи, который вообще-то вовсе не осуждает вкус Осаму, уже привыкший варить две кружки вместо одной, уже научившийся писать ровное «хуй» на пенке ненавистного латте.       Вряд ли во Франции, оттуда он привез менее знаменитое Шато Марго по совету Огая, который хоть и не был таким же ценителем, но за свою жизнь пробовал многое, грех не прислушаться к такому человеку. Великолепное было вино — пахло сладко, чуть ли не патокой, а вкус отдавал ежевикой и чем-то древесным. По крайней мере именно таким его запомнил Чуя, хотя, наверное, стоило обновить память и еще разок испить подобную роскошь.       Чуя наконец опомнился, чуть помотал головой, прогоняя от себя еще не осевшую пыль воспоминаний, и, крепко взяв нужную бутылку за горлышко, закрыл винный шкаф — столь аккуратно, даже любовно, извиняясь за долгую паузу. Исполняя давний ритуал, Накахара огладил гладкое дерево тыльной стороной ладони сверху вниз по дверце, обогнул металлическую ручку, ближе к полу наткнулся на неглубокую трещину, скорее даже царапину, отдельно провел по ней большим пальцем и тут же отвернулся к небольшой двухместной барной стойке, будто бы стирая последнее действие, делая вид «не пойман — не вор», чуть сморщив нос от неприятного осадка прошлого, оставшегося где-то под ребрами в отдельной коллекции дерьма, как остальные воспоминания такого рода.       На миг комнату заполняет приглушенный хлопок, после чего все помещение охватывает терпкий запах ягод, кажется, вишни, замешанный с чем-то сладким, вроде карамели. Бутылка Шато Петрюс восемьдесят девятого года вскрыта и готова к употреблению, а у Чуи, кажется, появился новый любимый вид, запросто обошедший злобного, после выговора Мори, Дазая. Рыжий мафиози, так и выглядящий пятнадцатилетним подростком спустя три года, не может сдержать зловещей ухмылки, внутренне молясь, чтобы от столь животрепещущего вида у него не потекла слюнка, на всякий случай все же протерев губы костяшками пальцев.       Вообще-то Чуя редко пил: либо с поводом, либо после тяжелого месяца, что технически тоже являлось поводом — удалось протянуть еще тридцать дней и не подохнуть, не пропасть без вести, а может и премия капнула, такое стоит праздновать. Когда Чую отдали на воспитание — дрессировку — Коё Озаки, та приучила его уметь наслаждаться алкоголем, не перебирать и в полной мере чувствовать, как она часто выражалась, «мелодию вкуса». Вот и сейчас, повзрослев и телом, хоть и не ростом, и умом, Чуя не мог иногда отказать себе в бутылочке перед сном. Не с целью напиться, но с навязчивым желанием расслабиться. Коё еще тогда, три года назад, сказала, что работать в мафии значит всегда быть начеку, что с годами станет тревожнее, и юноша должен либо смириться с этим, принять и научиться справляться, либо бежать, пока мафия не стала тем единственным, что позволяет дышать, пока не забралась внутрь и не сожрала все внутренности, оставив лишь черную кровь с клеймом убийцы, заставляющую сердце продолжать биться и качать, качать черную жижу.       И Чуя выбрал Портовую Мафию. Как же иначе? Накахара Чуя не нарушает клятв. Накахара Чуя поклялся Мори Огаю в своей верности и отдал ему свою жизнь: пусть на него наденут ошейник, пусть его нормальная алая кровь сменится смолью, пусть он запачкает руки. Чуя выполнит, стоит Мори махнуть рукой. Чуя отдал Мори почти все.

И только душу продал дьяволу.

      Резким движением кисти руки Чуя достал один единственный уцелевший бокал — когда-то их было много, но каждая ссора с Дазаем сопровождалась битой посудой — из стеклянного стеллажа и притянул к себе способностью. Он всегда ее ненавидел — свою способность. А она ненавидела его. Она убивала его, Чуя чувствовал это. Словно часть его не принадлежала ему, была сама по себе. Словно внутри была капсула с ядом, управление которой было отдано совершенно незнакомому человеку — психопату, что затаил на Чую обиду просто так, просто потому что Чуя жил.       Бокал наполнился красной, даже бордовой жидкостью с фиолетовым отливом. Глубокий и спокойный цвет — цвет чуть поплывшей улыбки и блеска в глазах.       Дазай как-то рассказывал, что у Арахабаки пустые глаза. То есть, они похожи на Накахаровские, но зрачок такой широкий, что от голубого остается лишь тонкая, еле различимая кромка по краям, и кажется, будто они черные-черные, как две бездны.       

— Ты же постоянно залипаешь над милыми видео с котиками, Накахара-кун? — Осаму разбавил безразличие на лице спокойной улыбкой, сделав преувеличенно официальный тон с акцентом на обращении. — Знаешь, на самом деле в те очаровательные моменты, когда их глаза сравнимы с галактиками: такие круглые, а зрачки расширены — невероятно умилительно, на самом деле это зрачки убийц. Они такие только когда хищник выходит искать добычу, чтобы разорвать ее и сожрать. И он, — Дазай пристально посмотрел в глаза Чуе, выискивая там реакцию на свои слова, сканируя его, и ткнул указательным пальцем ему в грудь. — Такой же.

      Чуя тогда весь покрылся мурашками. У большинства эсперов Портовой Мафии боевые способности — способности, с рождения заточенные на убийства, и лишь его хотела убить не только всех вокруг, но и своего носителя. У эсперов не принято обсуждать, как они чувствуют свой дар, но почему-то Чуя был уверен — он один чувствует его костлявыми руками на своей шее, мрачной тенью, залегшей за его спиной с ножом. Его способность — смерть ему, смерть Порту, Агентству, смерть всем: эсперам, гражданским и всему городу, если не миру. Можно подумать, будто Накахара кичится — его способность самая сильная в порту, подходит и для дальних, и для ближних атак и имеет всего один недочет, но подобное мнение в массах ошибочно. Чуя ненавидит ее, пусть она является его частью. Чуя презирает ее, пусть и выходит, что презирает он сам себя.       Накахара не спеша припал губами к прохладному стеклу бокала, делая небольшой глоток. За мысленной полемикой он совершенно позабыл о своем празднестве.       Сегодня он пил по особому поводу. Сегодня самый счастливый день его жизни, полный злорадства и едкой радости, гудящей внутри болезненным теплом. Сегодня трусливый гад, вонючая мумия и просто подонок Дазай сбежал, поджав свой облезлый хвост, как последний слабак. Свалил, не попрощавшись, навсегда. Просто взял и исчез из жизни Накахары. Ушел, пропадая с радаров, оставив свой бомжатник таким же — он не взял ни одной вещи из места, называемое домом.       Старый контейнер на складе, в котором он жил, сразу обыскали. Он не застелил футон, на котором спал, оставил в маленьком холодильнике открытую банку консервированных крабов и полупустую бутылку саке, не выключил настенную лампу, работающую от батареек, и не закрыл книгу, оставленную валяться на полу корешком вверх на триста пятьдесят второй странице, не вытряхнул уже переполненную пеплом и окурками хрустальную пепельницу обыкновенной круглой формы. Чуя видел отчет, завершенный словами:

«Осаму Дазай признан предателем. Разрешен огонь на поражение»

      Улыбка спа́ла, Чуя нахмурился. Чуть прикусив язык, он опрокинул в себя оставшееся в бокале вино разом, морщась от жара в воспаленном горле.       Шато Петрюс восемьдесят девятого… Кислые ягоды с оттенком изящества трюфелей на фоне и нотками цитруса. Неповторимый ураган вкуса в каждом глотке и хмельный запах, что оставляют неизгладимое впечатление на всю оставшуюся жизнь.       Складка на лбу разгладилась. Жар внутри, холод снаружи, и Накахара вновь улыбается — широко, показывая ровные зубы, улыбается, но вдохнуть не может. Легкие, словно каменные, отказываются принимать новую дозу кислорода, а из горла лезет смех — острый и твердый, режущий пространство, словно лезвие ножа.       Описание вкуса было написано на этикетке тонким изящным курсивом, Чуя же ощущал только горечь.       «Надеюсь, ты сдохнешь до завтрашнего утра» — бесцветно выплюнул Осаму в их последнюю миссию. Безразлично, как делал это весь последний год, будто выполнял рутинную обязанность. Грубо, но не зло, потому что даже злости Чуя не заслуживал. Осаму не давал Чуе ни улыбок, ни презрения. Он не смотрел на рыжего, как на друга, не смотрел как на врага. Он смотрел сквозь Чую, будто игнорируя в нем личность человека, видя лишь машину для убийств. Они перестали быть партнерами задолго до побега Дазая, поэтому Чуе не обидно. Нет, ему вовсе не обидно — он давно понял и смирился. Дазай уже умер в его глазах. Чуя тоже больше не желал видеть в Осаму обмудке человека, не желал произносить его имя даже мысленно. Он давно перестал смотреть в его глаза, чтобы больше не зависать на них, чтобы обмудок перестал одним взглядом показывать свое превосходство.       А зря.       Осаму Дазай никогда не был обычным человеком. Он вечно вел себя, словно детсадовец на выгуле, громко смеялся и не упускал момента для шутки, при этом сохраняя в себе ребяческий эгоцентризм и острый ум, которому могли позавидовать не только мудрые Коё и Хиротсу, но и Огай с его расчетливой натурой. Иногда Дазай казался совершенно пустым — лицо без выражения, тело, закрытое несколькими слоями пожелтевших от времени бинтов и руки, что не дрожали, ни когда наставляли пистолет на очередную жертву Порта, ни когда пачкались в крови своих же людей, погибших, защищая своего начальника. Некоторые знали: вид Осаму Дазая всегда обманчив, он является его броней и делает из мальчика одного из опаснейших людей Йокогамы. Но и в этой броне была брешь, такая же запутанная, как и все, связанное с этим человеком. Брешь размером в два глаза — темные, без бликов эмоций и чувств, но хранящие в себе душу мальчика.       В ночь, когда Чуя впервые использовал порчу, Босс Портовой Мафии, Мори Огай, впервые разглядел в глазах Дазая что-то кроме присущей им темноты: в обыденных океанах горького шоколада прорезалось что-то, не сравнимое с какой-либо известной доселе эмоцией, что-то не подвластное словам поэтов и сочинениям композиторов. Дазай с бездвижным Накахарой, свисающим с его рук, словно марионетка с обрезанными ниточками, сидел на ковре в кабинете Огая, куда принес напарника прямо так, всего в крови, вытекающей из глаз, словно детские слезы ужаса и непонимания, изо рта, носа — окутавшей всего мальчика, и смотрел в глаза Огая с каменным выражением лица, ничего не говоря. Осаму молчал, но его прищуренный по змеиному взгляд будто бы шипел: «Смотри внимательно, ведь это причина твоей смерти».       Мори знал — это не было защитой дорогого человека, не было и странной одержимостью здоровьем напарника. Что уж говорить, Осаму сам не раз вредил Чуе: то о стену головой приложит, то ногой на эту самую голову наступит, сминая поля любимой шляпы последнего. Как-то Осаму даже отравил Накахару, как оказалось по случайности, отдав тому бутылку с отравленной водой, предназначенную самому Дазаю. Чуя был активным звеном известного дуэта и, запыхавшись после битвы, выпил всю воду залпом, а после провалялся в лазарете с месяц, и хоть Дазай попросту перепутал бутылки, от возмездия разъяренного вынужденным отпуском рыжего это убежать не помогло.       Огай так и не нашел оправдания тому взгляду, не смог расщипить душу Дазая на атомы и изучить под микроскопом, но одно знал точно: очерченная тень угрозы с той ночи повисла над всем городом. Угрозы, что могла уничтожить не человека и не здание, но всю Йокогаму, что адским пламенем могла спалить всех, включая самого мальчика и предмет его чувства.       Сыграл ли в Огае страх или привычная расчетливость, но сразу после этого он начал разрабатывать план. Дазай был ценным сотрудником и свидетелем Мори, но стоило подождать, и важность мальчика, как свидетеля, уже не имела бы большого значения. А опасность, таившаяся в нем, была куда страшнее. Для Йокогамы Осаму Дазай был монстром и остался им, а главным стремлением босса Портовой Мафии всегда был один единственный пункт: защита города.       Дазай был монстром с чудовищным влиянием и невероятной силой, но были в нем две вещи от человека, две несомненные слабости: жажда познать смысл его существования и привязанность к одному человеку.

Оде Сакуноске.

      Чуя разом осушил еще один бокал. Как бы он ни уважал наставления сестрицы Коё, смысла тянуть он не видел, ведь какофония вкуса не приносила ни толики наслаждения. Кислота, горечь, боль в голове.       «Взаимно, тупоголовая скумбрия» — вроде это тогда ответил Накахара, не поднимая глаз.       Мысли спутываются в разношерстный комок, виски́ пульсируют звенящей болью. Чуя морщится, отставляя бокал подальше от себя — вино не идет или дождь грядет? Но небо за открытым окном ясное, совсем темное, но без туч. Звезд не видно из-за огней города, на что Чуя не перестает сетовать — раньше, когда жил в самом бедном районе Йокогамы, где света и не было особо, даже фонари у дорог не загорались, сколько он себя помнит, совсем мальчиком Чуя любил соединять мириады звезд в свои созвездия. Он не знал никакого настоящего, кроме, разве что, Большого ковша, но просто пялиться на эти крохотные светила было скучно, поэтому он решил придумать свою звездную карту. Называл он их тоже по-своему, иногда слишком длинно, а порой одним словом: Кости, Песнь летнего дня, Смутная печаль — в честь своей способности, Северное море. Хаотичные для остальных, подобные названия носили для него особый характер. Они могли быть частью его прошлого — в те ночи, когда Чуя отдавался воспоминаниям, как сегодня, или описывать настроение мальчика. Иногда, бывало, они говорили что-то о последних событиях в жизни крохи Чуи, который каждый день боролся за выживание со смертью, в лице мира вокруг и себя самого.       Лицо кривится — Чуя не любит вспоминать. Он видит свое прошлое не более чем грязью на белом полотне, что так хочется стереть, убрать, скрыть, замазать таким же белым, лишь бы больше не знать. Но, по иронии судьбы, Чуя именно тот, кто почти ничего не забывает. Детали могут ускользнуть, пыль осесть, но Чуя помнит и крутит, крутит, крутит у себя в голове, крутит пока не произойдет чудо, способное избавить его от этого, или вино, которое раз через раз дает обратный эффект.       Дрожащая рука тянется к бутылке — в ней еще больше половины, но настроения распивать вино медленно нет. Сегодня Чуя пьет быстро, ему хочется забыться в крепком пьяном сне без сновидений, хочется погрузиться в тьму ночи и раствориться в ней подобно всем тем мертвым телам, от которых приходилось избавляться на работе. Но каждый новый глоток сопровождается моментом. Друг за другом: смех, слезы, красные щеки злости, прикосновения, удары, и все дальше и дальше уходя от хронологического порядка.

      — Чу-уя, — шепчет Осаму, опаляя ухо напарника горячим воздухом, что так и тянет хитрой улыбочкой первого. — Считай до тридцати и наблюдай за Анго, — Осаму тихо смеется, но тут же делает свою серьезную безразличную мину, которую чаще использует перед подчиненными. Спустя полминуты Чуя послушно переводит взгляд на информатора мафии. Тот, весь красный, почти багровый, пытается сдержать кашель, забавно надувая щеки, будто тужится. — Я не знал, что у него аллергия на арахис! — достаточно громко, чтобы рядом сидящие члены исполкома обернулись, в открытую смеется Дазай. Чуя тоже хочет смеяться, но понимает, что на месте бедняги Сакагучи мог быть он сам, так что упорно держит вид вдумчивости, прикрывая улыбку кулаком.

      Бесконечный поток кислоты спирта в горле чувствуется тухлым запахом мертвого мешка с костями. Чуя хочет забыть все, отринуть клятвы и уйти в свободный путь ронина — путь мести, где нет места выбору и лишним мыслям. Бежать, потеряться, отчаяться в поиске дома и наконец прийти к чему-то завершающему сию трагикомедию, поставить точку, вместо тысячи ненужных запятых, вместо пресловутых двоеточий и абсурдных тире.

      — Мерзость, — резко отрезает Дазай при виде Чуи. Кью убил бо́льшую часть людей последнего, так что он обязан был почтить память о них. У Чуи красные воспаленные глаза, опухшее лицо и усталый вид, Чуя скорбит — он знал всех их по именам, знал их членов семьи, если те имелись, место жительства и причину нахождения в Порту. Чуя был внимательным и учтивым, уважал своих людей, но не смог уберечь. Чуя не достоин быть одним из членов исполнительного комитета, не достоин такой громадной ответственности, потому что после овец он не изменился — все так же не готов возглавлять даже одну восьмую людей мафии — так он думает, раскуривая четвертую сигарету подряд, чувствуя как жгутся веки, уставшие от потоков жидкой соли.       Дазай больше ничего не добавляет. Смотрит так же пусто еще пару секунд и идет дальше к офису Порта. Он полон осуждения и неприязни, только Чуя не понимает: из-за отношения напарника к человеческому ресурсу или полного провала в его использовании. Но оно и не важно: Чуя облажался, и Дазай не стесняется указать на это, жестоко давя остатки человеческих чувств в душе Накахары.

      Бутылка с остатками вина с грохотом разбивается о белую стену, лишь слегка разводами напоминая кровь убитых пулей в голову — на деле вино вовсе не похоже на кровь. Кровь, засыхая, быстро темнеет, оставаясь на поверхностях бурым пятном чьей-то боли, в то время как вино лишь немного теряет свой изначальный цвет. Чуя знает это как никто другой.

      Пьяные, горячие, мокрые. Поцелуи этого вечера вовсе не аккуратные, больше похожие на схватку. Языки, сплетаясь и толкаясь, почти яростно пытаются проникнуть глубже и глубже. Руки Осаму крепко держат запястья Чуи над его головой прижатыми к белой стене, но Накахара, по-звериному изгибая спину, всем корпусом тянется к Дазаю ближе, еще ближе, пока кожа не образует болезненное трение. Они — Двойной Черный, они делят одну черную кровь на двоих, являясь псами на привязи Огая, и сегодня они хотят сорваться. Дазай обводит языком впалые скулы Чуи, когда тот, рявкая, подается вперед резче, кусает открытый кусок шеи напарника, тут же оставляя краснеющий след. Осаму не то скулит, не то шепчет какой-то бред — Чуя не слушает, неожиданно оказываясь поднятым на руки. Дазай усаживает его на барную стойку, с громким лязгом опрокидывая два уже пустых бокала прямо на кафельный пол. Минус два. Сколько их там осталось? Незаконченная мысль улетает с кислородом — громкий синхронный вздох, и они возвращаются к припухшим губам друг друга. Пальцы Чуи зарываются в вихри кудрей Осаму, прячутся в мягкости, притягивая того ближе — пусть наглая скумбрия нагибается. Губы Осаму влажными касаниями идут ниже, к линии подбородка Чуи. Кажется, воздух больше не нужен, ведь сердце бешено колотится и без новой дозы кислорода, закачивая в вены возбуждение и голод двух озверевших жестоких нелюдей.

      Чуя хмурится от головной боли — стоять сложно, а она все пульсирует, бьет набатом, будто бы разрывая тонкие нити сосудов, не сумев распутать клубок воспоминаний до конца, рвет, вместо прямой хронологии, получая скомканные обрывки. Перед закрытыми глазами плывут разноцветные круги, они танцуют в хаосе, задорно смеются, путая Накахару еще сильнее. Кровь бунтует в венах, загораясь, словно дорожка бензина — взрыв вот-вот прогремит, нужно бежать. Но Чуе нет спасения — он сам эпицентр апокалипсиса. Все так считают, это почти общеизвестный факт: «Накахара Чуя — бомба с часовым механизмом, неконтролируемая аномалия природы, сосуд гневного бога». Накахара Чуя не человек, но пустышка, переполненная взрывоопасным порохом, что спалит все до тла от одной искры — крохотной случайности или чьего-то дьявольского плана, вовсе не важно, ведь знание причины не исправляет действительности, а лишь вгоняет глубже в беспросветное отчаяние, лишая даже тусклой слабенькой надежды.       Чуя утяжеляется способностью, мечется по комнате. Он осматривает мебель, разбросанные всюду когда-то важные для него предметы и кромсает, разбивает о пол, стены, потолок, пол, потолок, стены и снова, и снова по кругу. Скидывает свой пустой бокал со стойки, как Дазай в тот раз, гравитацией выбрасывает кофемашину в окно — она ему больше не нужна, и понимает, что вся его кухня, вся спальня, вся квартира — абсолютно все в этом месте является воспоминанием — одним большим воспоминанием под именем Дазай.       Внутри что-то ноет и стенает, но Чуя не слушает этот тонкий голосок, он слушает другой. Он злится и хочет изуродовать, раскрошить в пыль и стереть навечно. Чуя опирается о дверной проем не в силах больше стоять ровно, громко дышит и щиплет себя за внутреннюю сторону руки, там, где фиолетовые сплетения вен сходятся в спутанные, будто заснеженные, лесные тропинки. Хочется рвать на себе волосы — слабая боль не освобождает, а только раззадоривает аппетит. Чуя жаждет этого до потери пульса, жаждет получить искупление за совершенные грехи, пройти это испытание божественной кары. Но для него существует лишь один Бог — яростный Арахабаки, под кожей впитавшийся в соединения нервных тканей.       Для Чуи существует лишь один Бог, ведь даже Дьявол, его личный, являющийся сразу и змеем, и яблоком, покинул его, приняв душу в дар, но позабыв про свою часть сделки.

      — Эй, Чуя! — ряд слабых ударов по щекам заставляет скривиться. Все тело, кажется, пронизано тысячами тонких игл, словно тряпичное. — Малыш Чуя, не засыпай, ладно? — голос рядом такой теплый и родной, так и хочется прижаться и спрятаться за ним от всего мира, от себя и от чудовища из-под кровати. Спрятаться и уснуть так крепко-крепко, спокойно. — Тебе пока нельзя спать… Скажите, что она нужна срочно! Чуя, говори со мной, — он, вроде, улыбается. Голос улыбается — немного снисходительно, но нежно. Он дарит покой. — Нет, слизень ты, не смей думать о том, что умрешь, это моя прерогатива! — шутит невпопад, даже неловко, не как обычно. Чуя хочет бросить едкую фразу, рассмеяться, нагло обыгрывая его в гляделки, но выходит только слабый хрип, а веки так тяжелы, что появляется ощущение полной слепоты. — Ну-ну, не стоит так злиться, еще успеешь пнуть меня, — Он смеется звонко и слишком громко. Хочется зажать уши, но и слушать это вечность хочется, сильно-сильно хочется.       Если последний звук, что люди слышат будучи живыми, будет сопровождать их всю загробную жизнь, Чуе не жалко умереть сейчас. Пусть даже та бутылочка Петрюса из Австрии, навечно останется в винном шкафчике с царапиной от пистолета Дазая, который Чуя выбил у того из рук во время очередной драки.

      Чуя сидит в дверном проеме, опустив тяжелую голову на согнутые колени. Его плечи содрогаются, будто бы в беззвучных рыданиях, но на деле ничего нет — ни повода для слез, ни самих слез. Чуя сидит и, рассматривая швы холодного кафеля, думает о завтрашнем дне.       Все будет как обычно: он проснется, примет душ, оденется в костюм, не забыв о портупее, уберет волосы в низкий хвост, накинет на плечи плащ, а на голову излюбленную шляпу. Чуя пойдет в офис мафии, где примет несколько миссий с дедлайном в конце месяца, зайдет к Коё, которая по доброте душевной поможет разобраться с жутким похмельем. Чуя позвонит в клининговую компанию, что за кругленькую сумму избавит его от воспоминаний и поможет прижиться к виду человека, который никогда не совершал сделок с дьяволом, который чист душой и телом. Чуя избавится от грехов внешне, а что будет внутри, его не так волнует, души все равно уже нет, а тело принадлежит Огаю.       Чуи отныне нет.

***

      — Скажи, Дазай, ты слышал когда-нибудь о Шато Петрюс? — Чуя буравит взглядом спину бывшего напарника, подмечая, что тот стал совсем другим, будто бы и незнакомым человеком, который пытается притворяться той же жестокой портовой тварью рядом с ним. Он уже жалеет, что спросил, но отступать поздно.       — Это потрясающее дорогое вино, — с ноткой скуки разъясняет Дазай, в попытке скрыть интерес к текущему диалогу. Он знает, Чуя прям, как рельсы, Чуя никогда не подводит к разговору, он просто режет на корню.       — В ту ночь, когда ты исчез из организации, — Чуя впервые отводит взгляд от Осаму, не желая даже краем глаза увидеть его выражение лица, упорно смотрит в пол. — Я открыл бутылочку восемьдесят девятого, чтобы отпраздновать. Так сильно ты меня бесил.       Чуя не лжет никогда и никому за пределами работы. А смысл? Он достаточно уверен в себе и горд, чтобы нести ярлык грубой честности — не лжет из принципа, ведь если ты силен, то на увиливания попросту нет причин. Но твердый принцип Накахары, будто карточный домик, рушится одним простым утверждением:

Умалчивание — тоже ложь.