Когда раздаётся мелодия арфы

      К весне Рин перестала чувствовать вкус еды.       Это случилось не вдруг. Сначала Рин просто забывала позавтракать — потому что думала о нём. Потом обед превратился в несколько ложек супа, который она глотала, не жуя, лишь бы унять голод, мешающий сосредоточиться на ожидании. Ужины исчезли сами собой. Чай — тот самый, который она однажды предложила ему, — она пила теперь чёрный, без сахара, обжигающий горло.       Хорошо. Хотя бы что-то чувствовать.       Зеркало в ванной комнате она закрыла полотенцем. Не хотела видеть, как вытягивается её лицо, как заостряются скулы, как под глазами залегают тени, похожие на синяки. Пусть течёт. Пусть исчезает. Ей всё равно. Ему всё равно. Значит, и ей должно быть.       Но было не всё равно.       Рин проверяла телефон каждые пять минут. Даже когда ждала его — а он приходил теперь реже, раз в две недели, — она всё равно смотрела в экран, будто он мог написать: «Сегодня не приду». Или «Приду завтра». Или просто «Рин».       Одно слово. Три буквы.       Она повторяла их про себя, пока засыпала. Рин. Рин. Рин. Как мантру. Как молитву. Как имя бога, который никогда не ответит.       В начале марта учительница Ли задержала её после «занятий» — так они называли их редкие встречи, хотя Рин давно не училась. Она просто приходила в класс, садилась за арфу и смотрела на струны. Не играла. Смотрела.       — Рин, — голос Ли звучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — Поговори со мной.       — О чём, сонсэнним? — Рин улыбнулась. Дежурная улыбка. Маска номер три. Она уже сбилась со счёта.       — О тебе. О том, что с тобой происходит. Ты не ешь. Ты не спишь. Ты не играешь. Я видела твою комнату, когда заходила на прошлой неделе. Ты забросила себя.       — Я просто устала.       — Не ври мне, — Ли взяла её за подбородок, заставила посмотреть в глаза. — Я знаю тебя с двенадцати лет. Ты никогда не уставала так, чтобы перестать дышать музыкой. Рин, девочка моя, что случилось?       Рин молчала. Смотрела в глаза женщине, которая стала ей ближе родной матери, и чувствовала, как где-то глубоко, за рёбрами, поднимается волна. Тёплая. Солёная. Опасная.       — Я влюбилась, — прошептала едва слышно.       Ли замерла.       — В кого?       — Неважно. Он не знает. Не должен знать.       — Почему?       — Потому что если он узнает — он уйдёт. А я… — голос дрогнул. — Я не переживу этого, сонсэнним. Я не переживу.       Ли притянула её к себе. Обняла. Крепко, как в тот день после первого выступления. Рин не плакала. Стояла, прижавшись щекой к чужому плечу, и чувствовала, как сердце учительницы бьётся — ровно, спокойно, так, как её собственное биться разучилось.       — Послушай меня, — сказала Ли тихо. — Любовь не должна разрушать. Любовь должна давать крылья. Если то, что ты чувствуешь, заставляет тебя исчезать — это не любовь. Это зависимость. Это болезнь. И от неё лечатся, Рин. От неё можно вылечиться.       — А если не хочется лечиться? — спросила девушка в чужое плечо.       Ли не ответила. Только погладила её по волосам — длинным, тусклым, давно не знавшим масок и ухода.       — Приходи ко мне в гости в воскресенье, — сказала вместо этого. — Я испеку твой любимый пирог. Посидим, поговорим. Как раньше.       Рин кивнула. Знала, что не придёт.

***

      Апрель пришёл с ветрами и первыми зелёными листьями. Город оживал. Люди снимали пуховики, улыбались солнцу, строили планы. Только Рин не замечала ничего. Она жила в своём календаре, где были отмечены только дни, когда Чонгук обещал прийти.       Он приходил — и каждый раз это было пыткой.       Потому что он садился напротив, такой близкий, что можно было протянуть руку и коснуться, и одновременно такой далёкий, будто между ними пролегла пропасть. Чонгук смотрел на арфу, на струны, на свои пальцы — куда угодно, только не на Рин. Говорил коротко, отрывисто, как будто экономил слова.       — Как дела? — спрашивала она однажды.       — Нормально.       — Что нового?       — Ничего.       — Ты скучал?       Он поднял на неё глаза. В них не было ничего. Пустота. Чёрная, глубокая, как та пропасть.       — Зачем мне скучать?       Рин улыбнулась. Маска номер один — самая стойкая.       — Просто спросила.       Она больше не задавала личных вопросов. Не спрашивала, почему он приходит. Не спрашивала, зачем ему арфа. Не спрашивала, есть ли у него кто-то. Боялась ответов. Боялась услышать «да». Боялась услышать «нет», потому что «нет» означало бы, что он свободен — и всё равно не выбирает её.       В середине апреля Рин перестала выходить из дома.       Не специально. Просто не было сил. Тело стало чужим — лёгким, пустым, почти невесомым. Она могла проспать двенадцать часов, проснуться разбитой, посидеть на кровати, глядя в стену, и снова заснуть. Еда стояла в холодильнике нетронутой. Вода в чайнике давно остыла. Арфа покрылась тонким слоем пыли — Рин не прикасалась к ней уже две недели.       В один из таких дней, когда за окном шёл дождь, а она лежала, свернувшись калачиком, и считала трещины на потолке, в дверь постучали.       Не Чонгук. Стук был другим — настойчивым, громким, женским.       — Рин! Открой, чёрт возьми! — голос сестры. Харин.       Рин не пошевелилась.       — Я знаю, что ты дома! У меня есть ключи! Открывай сама, или я зайду так!       Тишина. Скрип ключа в замке. Шаги.       Харин появилась на пороге спальни и замерла. Её лицо — живое, загорелое, с яркими глазами — вытянулось, когда она увидела сестру.       — Боже мой, — выдохнула она. — Рин, что с тобой?       — Всё хорошо, — ответила та с кровати, не поднимая головы.       — Хорошо?! Ты похожа на труп! Ты не отвечала на звонки две недели! Мать звонит мне, плачет, говорит, что ты не берёшь трубку! А ты лежишь здесь, в этой… — Харин обвела рукой комнату, — в этой могиле!       — Не называй мою комнату могилой.       — А как её назвать? Пыль везде. Шторы задёрнуты. Ты сама — как тень. Рин, пожалуйста, скажи мне, что происходит.       Она медленно села. Посмотрела на сестру — такую здоровую, такую живую, такую чужую. Они никогда не были близки. Харин уехала учиться в другой город, потом осталась там, потом открыла свой бизнес. У неё была жизнь. У Рин была арфа. А потом появился он. И арфа умерла.       — Я влюблена, — сказала Рин ровно.       Харин выдохнула — не то облегчённо, не то раздражённо.       — И из-за этого ты себя угробила? Рин, сколько тебе лет? Двадцать два. Ты не школьница. Любовь — это прекрасно, но если из-за неё человек перестаёт есть и выходить из дома — это не любовь. Это клиника.       — Ты не понимаешь.       — А ты объясни.       Рин замолчала. Что она могла сказать? Что каждое утро просыпается с мыслью о нём? Что засыпает, повторяя его имя? Что перестала играть, потому что арфа напоминает о нём? Что она продала бы душу за один его взгляд, направленный не сквозь неё, а на неё?       — Он не знает, — сказала вместо этого. — И не должен.       — Почему?       — Потому что если он узнает — он уйдёт.       Харин села на край кровати. Взяла холодную, тонкую руку сестры в свои.       — А если не узнает? Что тогда? Ты будешь чахнуть всю жизнь? Смотреть на него издалека? Рин, это не жизнь. Это существование.       — Мне и существования достаточно, — прошептала Рин. — Пока он есть.       Харин смотрела на неё долго. Потом встала, подошла к холодильнику, достала йогурт, поставила перед сестрой.       — Ешь.       — Не хочу.       — Я сказала — ешь. Я не уйду, пока ты не съешь хотя бы ложку.       Рин послушалась. Ложка. Вторая. На третьей её затошнило.       — Всё, — сказала она, отодвигая стаканчик.       Харин вздохнула. Погладила её по голове — так же, как когда-то в детстве, после того как Рин упала с велосипеда и разбила коленку.       — Я не могу быть здесь всегда, — сказала мягко. — У меня работа, встречи, жизнь. Но я буду звонить каждый день. И если ты не ответишь — я приеду. Поняла?       — Поняла.       — И приведи себя в порядок. Ради меня. Хотя бы в душ сходи. И поиграй на своей арфе. Ты же талант, Рин. Не закапывай его.       Она ушла. Рин осталась одна.       Сидела на кровати, сжимая в руках пустую ложку. Потом встала. Пошла в душ. Стояла под горячей водой, пока та не кончилась. Вытерлась. Надела чистое платье — кружевное, белое, то самое, в котором он однажды сказал: «Тебе идёт».       Села за арфу. Провела пальцем по струнам. Звук был глухим, неживым — пыль приглушала вибрацию.       — Прости, — прошептала инструменту. — Прости, что забыла о тебе. Прости, что забыла о себе.       Она начала играть. Не ту мелодию, что играла на сцене. Не ту, что сочинила ночью. Какую-то другую — грустную, тягучую, похожую на плач. Струны оживали под её пальцами, дрожали, пели, жаловались. Рин не сдерживала слёз — они текли сами, капали на деревянную раму, смешивались с пылью.       Когда мелодия затихла, Рин убрала руки. Арфа замерла. В комнате снова стало тихо.       — Я не хочу исчезать, — сказала она в пустоту. — Я хочу, чтобы он увидел меня. Настоящую. Не ту, которая улыбается, когда хочется выть. А ту, которая… которая…       Она не договорила. Потому что не знала, какая она настоящая. Слишком долго прятала себя за масками. Слишком долго была тем, кем хотели её видеть другие. Холодной — для родителей. Талантливой — для учительницы Ли. Сильной — для сестры. Равнодушной — для него.       А кем Рин была на самом деле?       Испуганной девочкой, которая боится, что её разлюбят, даже не полюбив.

***

      На следующий день Чонгук пришёл.       Рин встретила его у порога. Волосы влажные после душа. Платье выглажено. На губах — улыбка. Маска номер один.       — Ты сегодня другая, — заметил он, проходя в комнату.       — Просто выспалась, — ответила она.       Он сел за арфу. Она села напротив. Они занимались. Он делал вид, что учится. Она делала вид, что верит.       — У тебя дрожат руки, — сказал Чонгук вдруг, заметив, как пальцы Рин слегка трясутся, когда она показывает аккорд.       — Устала.       — Ты всегда уставшая.       Повисла пауза. Рин смотрела на его профиль — чёткий, острый, такой красивый, что хотелось плакать. Он смотрел на струны.       — Чонгук, — позвала она.       — М?       — Если бы я сказала, что люблю тебя… что бы ты ответил?       Он замер. Медленно поднял голову. Встретился с ней взглядом. В тёмных глазах не было ни удивления, ни страха, ни даже злости. Только лёд. Толстый, вековой, непроницаемый.       — Не говори, — сказал он.       — Почему?       — Потому что тогда мне придётся уйти.       Она улыбнулась. Кивнула. Сделала вид, что это была шутка.       — Я пошутила.       — Я понял.       Чонгук отвернулся. Снова коснулся струн. Снова заиграл — фальшиво, неумело, нарочно.       А Рин сидела и смотрела на его затылок. И чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не струна — та, что рвётся с болью и звоном. А канат. Тот, что держал её на плаву. Тот, что соединял её с самой собой.       Он ушёл в этот раз раньше обычного. Не допил чай. Не досидел до конца. Будто торопился — от неё, от её слов, от правды, которую она чуть не произнесла вслух.       Рин закрыла за ним дверь. Прислонилась лбом к холодной поверхности. Постояла так минуту. Две. Пять.       Потом сползла по двери на пол. Сжалась в комок. Прижала колени к груди — худой, острой, почти прозрачной.       — Не говори, — прошептала она его голосом. — Потому что тогда мне придётся уйти.       Она засмеялась. Тихо, истерично, с надрывом. Смех перешёл в кашель, кашель — в рыдания. Слёзы текли по щекам, капали на кружево платья, оставляли тёмные пятна.       В комнате было холодно. Арфа молчала. За окном весна распускала почки — не её, чужие, которым было всё равно.       Рин подняла голову. Посмотрела на потолок. На трещины, которые считала каждую ночь.       — Я больше так не могу, — сказала в пустоту.       Тишина была ей ответом.