слизеринец

— эй, гриш, ты как? всё нормально? — волжский вздрагивает, когда рахим щёлкает перед его лицом пальцами. парень тянется на носочках, щурясь и вглядываясь в лицо, на что гриша скептически смотрит сверху вниз. — ты что делаешь? — не знаю, ты просто как-то задумался, выпал из реальности. нет, я знаю, это твоё обычное состояние, но. — тарханов не договаривает, делает какой-то неопределённый жест плечами и уводит взгляд в сторону. гриша хмурится, останавливаясь на половине пути. шли они, кстати, по направлению к хогвартсу. день выдался тёплым, поэтому оставшееся время от обеда было решено провести на улице. — но? — волжский выгибает бровь, пока рахим старательно воротит головой, хватая его за руку. тянет вперёд, разворачиваясь и дуя губы, когда гриша, как неприступная скала, остаётся стоять на месте. — ладно-ладно, — тарханов отпускает его, нисколько не смущаясь под откровенно сверлящим взглядом. — снова думаешь о том странном слизеринце? волжский сжимает сумку на плече, когда перед глазами воспоминанием мелькает знакомый образ. невысокий парень (для гриши с его 195 см уж точно), семикурсник, на год старше, блондин с янтарными глазами. именно янтарными, никакими больше. гриша запомнил внимательный, изучающий взгляд этих самых глаз. а ещё он немец. это можно было понять исходя из того, с каким едва заметным, но акцентом, тот говорил. и имя у него ещё такое странное, необычное, скорее, точно немецкое — вильгельм твангсте. гриша когда в школу поступил его среди второкурсников не помнит, хотя, что ему, было дело тогда до разглядываний студентов слизерина. ему бы своих сокурсников запомнить, да и старших на своём факультете узнать. и слухи тогда про слизеринцев ходили, не самые, так сказать, приятные, да и сейчас тоже, что уж. вот и старались особо с ними не связываться, хотя основная конфронтация шла между львиным и змеиным факультетами. но, насколько волжский знает, по крайней мере слышал, вильгельм этот к ним на четвёртом курсе перевёлся. видимо, сделано это было как-то по-тихому, никто не собирался устраивать праздничный обед или ужин и проводить распределение в большом зале. познакомились они где-то недели две назад по абсолютной случайности. просто слизеринцы не всегда бывают абсолютно во всём идеальны и грациозны, а хаффлпаффцы не такие уж слабаки и терпилы. а если коротко, то вильгельм рискнул полететь вниз головой с лестницы, если бы не рядом проходивший гриша. когда мимо твангсте вихрем пронеслись какие-то первокурсники (гриша до сих пор подозревает и почти уверен, что это были гриффиндорцы), сбивая его с ног, хаффлпаффец успел подхватить уже падающего немца за талию, притягивая к себе, и, безопасности ради, отходя подальше от лестницы. в таком положении они пробыли примерно пару минут, пока слизеринец тупо пялился в чужую шею, видимо, отходя от «потрясения», а гриша наверное ждал, когда тот отойдёт. и нет, это совершенно не связано с тем, что его руки на удивление слишком правильно и хорошо ощущались на чужой, изящной талии. потом уже вильгельм сам отстранился, смотря на него теми самыми янтарными глазами, что уже какой день не давали волжскому покоя. гриша собирался уже уходить, как его аккуратно потянули за рукав мантии, обращая внимание на другого человека. твангсте улыбнулся ему, подходя ближе, вставая на носочки и мажа губами по щеке. гриша в тот момент и правда подвис, на периферии сознания отмечая тихо сказанное «спасибо» и стук удаляющихся шагов. развис он только тогда, когда его нашёл рахим, на встречу с которым он как раз таки шёл. рассказал ему об этой ситуации, на что тарханов пошутил и поздравил его с приобретением поклонника. уже вечером в спальне хаффлпаффец думал над этой странной неоднозначной ситуацией. и уже на следующий день от своего сокурсника кости, у которого есть лучший друг на рэйвенкло, который также общается и с этим странным слизеринцем, гриша узнаёт его имя. вильгельм твангсте. волжский охотно, с напускным безразличием слушает и впитывает всю информацию о семикурснике слизерина. уралов знает мало, много со слизеринцем этим не общался, так, мог находиться в одной компании, когда с сашей был. но всё же гриша усваивает то, что блондин с янтарными глазами: начитан, умён, знает себе цену и любит философию. не знает зачем, но запоминает и каждый день крутит у себя в голове. — с чего ты взял? — волжский вновь хмурится, когда рахим хитро улыбается, подбираясь ближе. — да потому что ты снова завис, когда я только упомянул о нём. встал сейчас как статуя, да отключился от мира на добрые пять минут. стоишь весь из себя красивый, с улыбкой на лице, как влюблённая школьница, точь-в-точь. — тарханов смеётся, глядя на выражение лица гриши, что-то из разряда: «ничего не понятно, но очень интересно». тот только склоняет голову, всерьёз задумываясь над словами, сказанными другом. влюблённая школьница прозвучало конечно как-то слишком глупо и утрированно, тем более для такого как гриша, однако если не брать в расчёт только эти слова, то рахим по сути возможно был прав, даже если шутил. за эти две недели волжский слишком много размышлял, забивая себе голову, на удивление часто встречался с этими самыми янтарными глазами, что с учётом совместимости уроков хаффлпаффа и слизерина было априори странно. так что гриша уже ни в чём не мог быть уверен. — вот, вот, я же говорю, опять завис! — гришу щёлкают по носу, на что он растерянно моргает, краем глаза наблюдая за ухахатывающимся рахимом. — всё, успокаивайся давай, — гриша хватает тарханова под руку, закатывая глаза, возвращает того из согнутого состояния, пока рахим утирает пальцами выступившие от смеха слёзы в уголках глаз. хихикает, расширяя глаза, резко разворачиваясь и сталкиваясь грудью с гришей. — ты чего творишь? — удивлённо спрашивает волжский, озадаченный поведением друга. тарханов отмахивается, тянется ближе, рукой хватаясь за галстук и притягивая чужую голову на уровень своих глаз. грише приходится нагнуться, с чего он ловит небольшой дискомфорт, но всё же стоит и продолжает смотреть в ожидании ответа, пока рахим, кажется, собирается удивлять его всё больше и больше. — мне всё ещё искренне интересно, что ты делаешь, — тарханов оказывается ещё ближе, буквально в пару сантиметрах от чужого лица. гриша смотрит скептически, с долей непонимания, но даже не смущается и не пытается отстраниться, потому что привык к чрезмерной тактильности рахима, что считал своим долгом сделать его эмоциональнее. привык и к его странным выходкам, поэтому данная ситуация относилась к разряду чего-то нормального и обыденного. — я устраиваю тебе твою личную жизнь, поэтому делай так, как я говорю. вернее ничего не делай, — рахим сладко улыбается, дёргая рукой и поворачивая голову гриши чуть в сторону. — какую ещё личную жизнь, ты о ч… — волжский затыкается, поскольку его голову силой дёргают на себя и слегка отклоняют в сторону, впечатываясь губами в щёку где-то ближе к губам, разворачивая корпус тела. сам он тоже мажет губами по мягкой щеке, расширяя глаза в удивлении. тарханов крепко держит его за голову, не давая отпрянуть, чересчур крепко прижимаясь губами. гриша в принципе отстраниться и не пытается, потому что действительно не понимает, что происходит, помимо того, что его лучший друг целует его в щёку, правда как-то по-странному. начинает понимать лишь тогда, когда замечает вдалеке знакомую светлую макушку в компании рэйвенкловца, вроде, того самого саши романова, что кстати сейчас удивлённо смотрит в их сторону и что-то шепчет своему спутнику. у гриши сердце замирает и тут же начинает биться в учащенном ритме, когда слизеринец обращает внимание на них. волжский и не думал даже, что способен испытывать столько чувств и эмоций в один момент. непонятная злость на рахима, пробирающая до глубины души, ну, потому что, никогда гриша не был настолько зол, да даже не злился он ни разу на тарханова всерьёз. желание объясниться, оправдаться настолько заполняют чащу внутри него, что гриша теряется, не понимая, что ему стоит испытывать в данный момент. огонь в его душе потухает и всё спадает на нет, когда он видит мягкий взгляд янтарных глаз и слабую улыбку. вильгельм что-то говорит своему другу, на что тот кивает и складывает руки на груди. сам твангсте лёгкой поступью направляется в сторону рахима и гриши. словно по мановению тарханов тут же отстраняется, хлопает рукой по плечу и с весёлой улыбкой машет дарену, своему другу, уносясь к нему навстречу. — не упусти, — напоследок шепчет на ухо, ободряюще подмигивая. — gregor, верно? — волжский чуть заторможенно реагирует на своё имя, произнесённое на манер немецкого языка. поворачивает голову, встречаясь с заинтригованным взглядом. — да. можно просто гриша. — вильгельм смеётся. — гри-и-и-ша. — тянет гласные так, задумчиво подняв глаза вверх, будто распробывает на вкус новую конфету. волжский дыхание задерживает, у него это произношение в голове перекатывается, приятным осадком оставаясь внутри. — гри-и-ша. — уже чуть более уверенно, с каким-то хитрым и предвкушающим тоном. к нему подходят ближе — гриша остаётся стоять на месте, хотя тело уже горит от чужого присутствия рядом, в непосредственной близости от тела. гриша сам себя не понимает. наблюдает лишь, чувствует, словно змея обвивается вокруг его тела. но не убить, не задушить хочет, скорее пристраивается удобно для себя и комфортно для него самого, греется теплом человеческого тела. чужие руки хватают его за шею, мягко притягивая вниз. — мне очень нравится твоя шея, — вильгельм мягко ведёт пальчиком от чужого загривка. у гриши мурашки идут по коже от прикосновения и воспоминания того, как слизеринец действительно засматривался на эту часть его тела при первой встрече, когда сам хаффлпаффец думал, что тот просто был в шоке. ошибся. — она выглядит рельефно и мощно, — палец мягко обводит каждый изгиб шеи, на что волжский выдыхает, заглядываясь, как кончик чужого языка едва проходится по верхней губе. — да и весь ты. — другая рука медленно спускается вниз, вдоль крепкого тела. гриша давится воздухом, перехватывая эту самую руку. твангсте весело смеётся, выдёргивая руку, вновь устраивая её на чужой шее. — как же может шестикурсник так выглядеть. — слизеринец уже шепчет, горячо выдыхая в чужие губы. гриша уже не сдерживается — впрочем, по сверкающим глазам напротив видно, что не нужно. подаётся вперёд, жадно, даже как-то грубо впечатываясь в чужой рот поцелуем. отстраняется, слушая недовольный стон, легко подхватывает немца за бёдра, пристраивая того у ближайшей стенки хогвартса. улыбается в новый поцелуй, планируя отблагодарить рахима. и за содействие в отношениях, и за наложенные чары невидимости, появление которых гриша чувствует каждой клеточкой тела. слышится звонок на занятия, но никто из них на это даже не реагирует. у них есть кто прикроет каждого из них, так что плевать, сейчас интересует лишь изучение тела напротив и чужие губы. они целуются мокро, развязно, бесстыдно исследуя рты языками, ни капли не стесняясь. гриша много и больно кусается, на что вильгельму абсолютно плевать — тот ёрзает, выстанывая прямо в поцелуй. плавится под прикосновениями сильных рук, заваливаясь вперёд, пальцами зарываясь в тёмные пряди. отрываются друг от друга только тогда, когда губы уже немеют от усталости и распухают, а дышать попросту не успевают. вильгельм довольно улыбается и тянется, как кот, вытягивая руки вверх. — надо сказать алексу, что я как всегда был прав, — волжский удивлённо изгибает бровь. — был прав в чём? — смотрит недоуменно, но вильгельм снова лишь смеётся, легко спрыгивая с его рук на землю. — неважно. просто я снова оказался прав, это меня радует, — гришу легонько чмокают в губы, беря за руку. тот сжимает ладонь в ответ, переплетая пальцы. — ты не знаешь, где находится кухня? я не успел поесть на обеде. — твангсте тактично молчит о том, что всё время обеда посвятил слежке за волжским, чтобы не упустить ничего важного. — знаю. кухня находится рядом со входом в гостиную моего факультета. — правда? — немец удивлённо вскидывает брови. — не думал, что это правда. пошли тогда быстрее! — вильгельм тянет гришу за руку, пытаясь побыстрее добраться до кухни. дезиллюминационное заклинание спало, поэтому им приходится максимально незаметно пробираться, несмотря на то, что вовсю шли уроки. и только через год вильгельм расскажет о том, что знал, что поцелуй между гришей и рахимом был всего лишь фикцией. знал, кстати, потому, что сам с ним всё и придумал. рахим был просто сводницей.