ø

— Ты не любишь меня…ты не любишь меня. Ты не любишь меня, не любишь… Не любишь меня, — бормотала девушка, шатаясь на корточках у стены туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда… Она смотрела нечитаемым взглядом в пустоту, будто под ногами разверзлась бездна — она безжалостно забрала весь огонь из глаз, поглотив блики даже от застывших в них слёз. Ей было больно, но девушка не чувствовала ничего, кроме высасывающей пустоты. Будто дементоры ожили, забрав из её души, из её жизни всю радость. Ей было невыносимо: невыносимо плохо, невыносимо грустно, невыносимо одиноко, невыносимо противно, невыносимо страшно и так далее… Она просто не знала, как дальше «выносить» хоть что-то. Время тянулось мучительно медленно, и между тем незаметно быстро. Казалось даже, что порой оно просто исчезало, ведь за окном было всё также темно, но часы при этом неумолимо тикали, сменяя стрелки, сменяя цифры, сменяя ночь утром. Ей зналось, что её никто никогда не любил. Не поймите неправильно, ведь она имела ввиду «по-настоящему». Так, чтобы искренне, безвозмездно, навсегда… Она сама не знала, способна ли на такое правильное чувство. — …не любишь… ты меня не любишь, — повторяла она безустали, как зачарованная; хотя скорее проклятая, обречённая на вечные страдания дурочка. Внезапно она остановилась. Вздохнула. Сморгнула слёзы, чтобы восстановить чёткость и произнесла: — Почему ты меня не любишь? Потому что я недостойна? Потому что слишком плоха для тебя? Потому что есть лучше меня? Потому что…я не люблю тебя правильно? — она остановилась на последнем слове. Болезненно закусила губу. Вновь опустила глаза. Там никого не было. Никогда. Никто и никогда не стоял напротив, не сидел рядом и не утешал её. Ни разу за всю её ужасно длинно недолгую жизнь. Был лишь образ в её голове. Своеобразный несовершенный идеал. Мужчина, что был красивее всех на свете, добрый и умный, способный её понять, принять и…полюбить. Но он был вымыслом. Он никогда не появлялся и никогда не появился бы. Его просто не существовало. Такой себе собирательный образ из книг, фильмов, музыкальных групп, сказок и детских наивных, чистых мечтаний. — Я знаю, что тебя нет. Я также знаю, что никогда тебя не будет. Но я продолжаю ждать, продолжаю любить. Скажи, почему же ты меня не любишь? — она грустно всхлипнула, упала лбом на колени, а затем отчаянно зарыдала. Тихо, совсем неслышно, будто весь звук вдруг выключили, чтобы не испугать соседей ночным просмотром кино. Слёзным, ужасным, трагичным и безнадёжным кино. В груди всё сжималось и клокотало. Пять кривоватых тонких пальцев сжались на ночной рубашке в области груди. Силы в них было мало; костяшки похолодели, ногти побелели от давления. Хотелось прекратить существовать, навсегда оставшись в неведении об этом мире. О жизни в целом. Ах, если б только кто-то рассказал ей… Рассказал о том, как больно жить. Как тяжело будет просто дышать, гоняя кровь по венам с кислородом на пару. Она бы отказалась. Уверенно, она бы отказалась от всего, что получила здесь. Потому что всё было перепачканно в чёрной жиже мерзкой боли, похожей на Венома, пришельца из другого мира. Ах, почему же никто ей не сказал… — Если бы только…ты смог стать реальным хоть на час… я больше ничего и никогда не попросила бы, — не обращаясь ни к кому, пробормотала девушка. Её снова отпустило. Смена отчаяния и безысходности вновь кончилась, уступив рабочее место пустоте. Та выполняла свою роль отменно, на все 100 баллов по шкале до 10. Она почувствовала холод. Съёжилась. Утёрла сопли о промокшие рукава, и вновь уставилась в пространство. — Ну почему же ты меня не любишь, матушка Смерть. Зачем так мучаешь меня, не забираешь. Или ты ждешь, когда мне будет что терять. Когда я вновь поверю в Жизнь и захочу остаться здесь до старости… Скажи, чего ты хочешь от меня… Скажи, прошу, скажи, пожалуйста… И может быть она сошла с ума. Никто не ставил ей диагноз. Просто когда ей плохо, она сворачивается в уголке и тихо-тихо глушит внутрь все страдания, ведь никому на свете по-настоящему она не нужна. Даже себе, даже своим мечтам, даже во снах мужчина грёз к ней бесконечно холоден, и безразличен, словно настолько всё несбыточно, что мозг отказывается генерировать любую другую реальность. Казалось бы, во время сна возможно всё. Не для неё. Не для плохих людей. Испорченных, как переспелый плод. Бракованных, как списанный товар на свалках мусора. Ничего не ждёт, ничего не хочет, отрицает важность жизни, как таковой, лишь умоляя о помиловании. Хотя бы крохотном, с частичкой счастья, хоть с отголоском истинной любви. — Если бы я только могла прикоснуться к тому, о чём мечтала с ранних лет… Если бы могла понять хоть кончиками пальцев, какой температуры твоя кожа. Если бы хоть на мгновенье поняла бы, каково бывает, когда ты любим, когда тебя обнимают те самые руки… я смогла бы вытерпеть всё это. Но либо я совсем ничего не стою, либо даже секунда такого счастья сломает меня после его лишения насчёт «два»… Рассвет тянул свои противные жгучие лапы. Она ненавидела солнце. Поэтому закрыла глаза, мечтая никогда не открыть их вновь. Вот только никто не собирается исполнять даже самые необходимые её желания.