Точка пересечения

Больше всего, после посадки самолета, Эрвин ненавидел бесконечные очереди, сначала, чтобы выйти из судна, потом чтобы пройти паспортный контроль, и в самом конце, чтобы получить свой багаж. Однако, когда он уже садился в такси, то почувствовал, что на самом деле, он бы с радостью остался в самолете до следующего рейса и улетел вместе с ним куда угодно, лишь бы не возвращаться в этот город, который так неприветливо встречал его пасмурным небом и мелким накрапывающим дождем. Чем ближе Эрвин подъезжал к дому, тем сильнее хмурился. Он не виделся с Леви долгих полгода и не знал, как его встретит уже практически бывший муж. — Привет, — голос Леви показался Эрвину одновременно знакомым и чужим, будто в гомоне людских разговоров узнал голос давно умершего близкого человека. Эрвин вздрогнул от странно возникшей жуткой ассоциации, отгоняя мрачные сравнения. — Привет, — Эрвин переступил дверной порог, вкатил в прихожую свой чемодан, отряхнулся от дождя и только потом посмотрел на Леви. У Эрвина глубоко засела в памяти именно эта встреча, когда они, за долгое время разлуки отдалившиеся так, что, казалось, потеряли всякую связь, на долю секунды по привычке потянулись друг к другу. Может быть, если бы к ним не вернулось осознание происходящего, и они бы не отпрянули в стороны, как два разных полюса магнита, если бы состоялся этот мимолетный приветственный поцелуй или объятия… Повисло неловкое молчание, за которое Эрвин успел заметить, как сильно похудел Леви, как залегли под его глазами большие темные круги. За эти полгода он будто состарился на пять лет. — Ужин готов, — первый прервал молчание Леви и пошел на кухню. В его голосе было так много холода, что Эрвину непроизвольно хотелось съежиться, исчезнуть. Он будто попал по ошибке в чужую квартиру, а не приехал в свой собственный дом, который делил с этим мужчиной долгие годы. Трапеза прошла в странной и неуютной тишине. Эрвин ел с большим аппетитом, осознавая, как сильно он голоден и как ему не хватало стряпни Леви в командировке, в которой он перебивался полуфабрикатами или ходил есть в ресторан. Не хотелось думать о том, что именно это ждало его после развода. Когда с едой было покончено, Леви как-то особенно суетливо собрал тарелки и начал их усиленно намывать, будто пытался занять себя делом. От резких движений намыленная чашка выскользнула у него из рук и, упав на дно раковины, разбилась. — Вот черт, — выругался Леви, растерянно смотря на осколки. — Ты не порезался? — Эрвин подошел сзади и неожиданно для самого себя коснулся Леви за запястье. От прикосновения Леви отпрыгнул, как ошпаренный. Рука Эрвина так и осталась висеть в воздухе, будто ждала, что Леви вернется туда, где стоял. — Ты напугал меня, — Леви тяжело и быстро дышал, пытаясь успокоиться. — Прости, — сказал Эрвин, отойдя на несколько шагов. От мысли, что он настолько противен Леви внутри разрастался болезненно давящий ком. — Я… Я пойду отдохну, — Эрвин спешно покинул кухню. — Я постелил свежее белье в твоей комнате, — сказал Леви в след. Изящное напоминание о том, чтобы Эрвин не приходил к нему ночью, что они давно уже спят на разных кроватях, разделенные стеной. Напоминание, отдающее новой порцией боли. Вытянувшись в постели, распаренный после душа, Эрвин смотрел в потолок, следя глазами за пробегающими по нему полосками света от редко проезжающих за окном машин. Встреча с Леви далась ему тяжелее, чем он предполагал. Видеть его, такого родного, но одновременно холодного и отчужденного, было невыносимо. Там, далеко, в другом часовом поясе, Эрвин думал, что смирился, что даже привык быть один, что, возможно, он сможет пережить это и как-то существовать без Леви, но теперь, вся выстроенная им за шесть месяцев броня рухнула за один час совместного ужина. Они познакомились еще в школе, когда семья Эрвина переехала в этот город. В последний выпускной год Эрвин перевелся в новый класс и сразу же подружился со всеми ребятами, кроме угрюмого худощавого мальчика, выглядевшего сильно младше своих ровесников, но обладающего тяжелым недружелюбным взглядом. Эрвину он сразу понравился, и он не понимал, почему Леви всячески избегал его, а все попытки начать разговор односложно заканчивал. Переживания Эрвина прекратились на выпускном, когда Леви напился и полез к нему целоваться. В квартире одного из их одноклассников, к которому они завалились целой гурьбой, Эрвин прижимал Леви к стене в ванной и не мог перестать целовать его губы. Это был первый случай, когда он чувствовал себя самым счастливым. Второй произошел немногим позже: родители Эрвина уехали в отпуск, вступительные экзамены были уже позади, и они с Леви предавались своей первой любви на диване в гостиной. Третий — когда они съехались и начали жить вместе. Эрвин еще тогда предложил Леви уйти с нелюбимой работы и заняться своим хобби — фотографией. И хоть он так и не стал известным фотографом, но то, что Леви теперь занимался любимым делом и не страдал выгоранием, делало Эрвина самым счастливым. Четвертый случай, самый ключевой и важный для Эрвина в их отношениях, когда, будучи в отпуске они поднялись на гору. Прокляли все, пока метр за метром шли по узкой и крутой тропе, спотыкались о камни, несколько раз останавливались чтобы передохнуть, но все-таки дошли до вершины и долго, в полной тишине смотрели на открывшийся завораживающий их вид. Тогда Эрвин решил, что лучшего момента не будет и сделал Леви предложение. Вспоминая их счастливые отношения, длиною в двадцать пять лет, ровно десять из которых они в браке, Эрвин с горечью пытался понять, как и когда что-то рухнуло между ними и теперь они стоят на грани развода. Эрвин перевернулся на бок и с головой накрылся одеялом. Он снова чувствовал себя маленьким мальчиком, который впервые сильно влюбился и не понимал, почему Леви отталкивает его, не хочет с ним общаться. Наверное, все начало ломаться еще несколько лет назад, когда первый холодок пробежал между ними из-за непониманий, разногласий и гордости, которая мешала им по-человечески поговорить и понять друг друга. Леви стал часто замыкаться в себе, отказывался от совместных поездок к друзьям на выходные, обижался и не разговаривал. Эрвин, вместо того чтобы разобраться в чем дело, чем он обидел Леви, стал больше пропадать на работе и с друзьями, не желая возвращаться к остывающему семейному очагу, стал больше пить и меньше бывать дома. Крайней точкой стало то, что в бесконечных встречах и пьяном угаре, Эрвин забыл про их годовщину именно тогда, когда Леви подготовил ему подарок и хотел попытаться наладить их отношения, первый сделав шаг навстречу. Вечер, который должен был стать приятным, воссоединяющим, обратился в скандал. Тогда они высказали друг другу все, что накопилось за долгое время молчания. Леви упрекнул Эрвина в его безответственности и эгоизме, Эрвин ответил обвинениями в возможной измене от того, что Леви избегал близости и отдалился. Уже в конце, когда Леви назвал его невыносимым, Эрвин на эмоциях выкрикнул: — Тогда давай разведемся! Он пожалел о своих словах в то же мгновение, когда увидел, как побелело лицо Леви. Эрвин не знал точно, но ему в тот момент подумалось, что, наверное, именно так выглядит человек, услышавший приговор к смерти. Они впервые пошли спать по разным комнатам, а на утро проснулись совершенно чужими друг другу людьми, всего за один вечер перечеркнув все прожитые вместе года. И даже после этого, вместо того чтобы попытаться спасти их семью, пока это возможно, Эрвин согласился на полугодовую командировку, аргументируя это в своей голове тем, что так они с Леви лучше во всем разберутся и возможный разрыв будет не таким болезненным. Сейчас, свернувшись под одеялом, Эрвин понимал, как же чудовищно он ошибался, потому что теперь, вернувшись домой, он осознавал, как сильно все это время он скучал по Леви. Хотелось вбежать к Леви в комнату, с ноги вышибив дверь, и обнимать, целовать, делать все, чего Эрвину так хотелось и чего он теперь был навсегда лишён. Эрвин долго не мог уснуть. Ему мучали размышления о том, как они теперь будут разбираться с жильём, как Леви откажется от любой помощи и ему придётся бросить любимое занятие и найти работу, о том, как он сам будет жить без Леви. Когда Эрвин засыпал, ему сквозь сон показалось, что кто-то подошёл к двери его комнаты, но так и не решился зайти… Может быть, эта ночь действительно открыла им глаза, или сказалось долгое расставание, но утром Эрвин полный намерения хотя бы попытаться поговорить, не наткнулся на холодный осуждающий взгляд. Леви будто потеплел и оттаял. Это чувствовалось в его изменившемся выражении лица, в его более спокойных и плавных движениях. За завтраком они снова молчали, но это молчание было совершенно другим, непохожим на то, вчерашнее, напряженное будто перед бурей. Они переглядывались будто школьники в столовой на перемене, стеснявшиеся начать разговор. — Может прогуляемся к озеру, — не выдержал Эрвин и тут же подумал, как странно и нелепо это звучит в нынешней ситуации. — Давай, — Леви ответил оживленно, даже радостно, будто ждал этого вопроса. Собирались и выходили из дома они молча, просто не знали о чем говорить. Эрвину не раз казалось, что начни он разговор о любой ерунде, Леви бы сразу его подхватил, но, как назло, в голову ничего не шло. Сказывалось волнение из-за долгой разлуки. Они бы, наверное, так и прошли весь путь молча, не сделав друг к другу ни полшага навстречу, но Леви неожиданно поскользнулся на размокшей от влажности дорожке, и Эрвин вовремя подхватил его, чтобы он не упал. — Спасибо, — в глазах Леви было что-то между удивлением и благодарностью. — Тут скользко, держись за меня, — Эрвин протянул ему руку, будто развернул белый флаг перемирия. — Да, ты прав, — смущенно прошептал Леви и вложил свою хрупкую, миниатюрную ладонь в его. Эрвина будто прошибло разрядом тока. Теплая и мягкая кожа, родная и знакомая кисть руки — как же давно он не чувствовал этого, запирая в своем сознании даже воспоминания о том, как касаться этого человека, которого он так сильно любит. Да, конечно же он его любит и никогда не переставал любить. От этой близости у Эрвина сжималось сердце, ведь он так скучал, так ждал и так надеялся, что у них все может наладиться… — Леви, — позвал Эрвин, притягивая его к себе за руку. Если не сейчас, то никогда. Поцелуй был неуверенный и робкий, будто они снова стали неопытными влюбленными школьниками, впервые прикоснувшиеся друг к другу. Целуя тонкие и сухие губы, Эрвин, навсегда запретивший себе даже мечтать о подобном, чувствовал себя сорвавшимся в цепи псом, ощутившим долгожданный вкус свободы. — Пошли домой, — прошептал Леви в поцелуй, извиваясь в его объятиях. Эрвин не помнил, как они вернулись домой и упали на когда-то их общую кровать. Помнил только, как трещала рвущаяся под его руками ткань одежды, как сминалась под ними постель, как пахла бледная нежная кожа, и как Леви закричал, когда Эрвин вошел в него. — Мне больно, — Леви прикусил зубами ему шею, оставляя на ней красный след. — Прости, — Эрвин остановился, тяжело дыша. — Мне прекратить? — Нет! Эрвин не помнил, когда касался Леви в последний раз, когда они так сильно хотели друг друга, когда их секс был настолько сумасшедшим. Общая кровать скрипела, как койка в дешевом отеле, Леви стонал и шептал «Сильнее» и «Не останавливайся», как будто они изрядно напились и забыли о всяком стыде, Эрвин хотел его, как никогда прежде. Они молчали, когда все закончились, оба переваривая случившееся. Не было ни сил, ни понимания о том, что сейчас нужно говорить. Они, решившие, что между ними все уже давно умерло, только что трахались как впервые влюбленные, сломав этим обоюдно выстроенные стены, переубедив этим самих себя, в том, что они не нужны друг другу, что между ними ничего нет. — Нам стоит поговорить, — тяжело дыша начал Леви. — Да, — Эрвин повернулся к нему и, обняв рукой за талию, притянул к себе. — Я скучал. — Я тоже, — в глазах Леви будто застыла вся пережитая за последние полгода боль и тоска. — Прости, что уехал и оставил тебя одного, — он должен был сказать это сразу, как вошел в квартиру, а не тянуть до следующего дня. Он вообще не должен был уезжать. — Прости, что давил на тебя и закрылся, — Леви обхватил лицо Эрвина руками. — Прости за то, что я вел себя так безответственно, за то, что отдалился, — Эрвин чувствовал, как глаза становились мокрыми от выступивших слез. — Прости, что забыл про нашу годовщину, прости, что оказался таким плохим мужем, — он не мог остановить поток лившихся из него извинений. — Ты заслуживаешь лучшего. — Эрвин, у меня никогда не было и не может быть другого мужа, — Леви целовал его лицо, зарываясь руками в волосы. — Даже если бы ты все-таки бросил меня, я бы просто не смог жениться второй раз. — Я бы не смог этого сделать, — теперь Эрвин понимал это отчетливо. — Умоляю, прости за то, что сказал тогда о разводе, я бы никогда не бросил тебя. — Мне важно было это услышать, — Леви выдохнул и все его тело обмякло в объятиях Эрвина. — Я всегда верил в нас. — Спасибо, Леви. Они будто снова стали старшеклассниками, которые зажимались в углах и доводили друг друга до красноты откровенными признаниями. Им было над чем работать, но главным и приоритетным стало то, что они оба это признали и захотели. Эрвин все время стал проводить дома, даже с дружеских посиделок сбегал пораньше, спеша в свое семейное гнездышко. Леви больше не боялся открыто говорить о своих чувствах и переживаниях, открывая любимому всю свою душу. Они вместе завтракали, ужинали и наконец-то вместе спали. Эрвин чувствовал себя заблудившимся путником, который после многих дней блужданий в темном лесу, наконец-то нашел тропу, ведущую домой и вступил на свой родной порог. Прошедший кризис отношений хоть и отдалил их на время, но укрепил, на многое раскрыл глаза и сделал их сильнее. Спустя двадцать пять лет отношений, они будто впервые влюбились друг в друга, открыв новые грани своей любви и желаний. Разлука не разобщила, но сделала их сильнее, показала, что они разные люди со своими потребностями и разногласиями, но они вместе, и они сильнее секундного порыва наступить друг другу на горло, сильнее чувства собственной ненужной правоты, что они теперь будут внимательнее друг к другу, будут слушать и будут слышать. Они не только параллели, но и встречные, которые пересеклись в одной точке, слились и пошли дальше одной сплошной линией, не имеющей конца.