Чувство

— Ну и? Что же это за чувство по отношению к Холмсу? — О чем ты? — То, что ты ощущаешь. Разве не ты сам только что это сказал, мой мальчик? По плохо читаемому выражению лица молодого человека не поймешь, что он думает в этот момент, но старший Мориарти знает — не иронично — по самому себе, что тому не должно нравиться, когда кто-то говорит о его якобы чувствах. Наука не принимает такое понятие, как «чувства», она знает лишь химические соединения в организме и формулы, по которым строится теория эволюции у тех, кто еще недавно держал в руках палку и жил в пещерах. Молодой Джеймс поджимает губы, его пальцы излишне сильно давят ручкой по бумаге на столе, проводя жирные линии. Он не ждал, что его бормотание услышат, и, тем более, решат дать на него комментарий. Он отвык от внимания к своей персоне, от какого-то излишнего желания с ним пообщаться. Как в университете, так и за ширмой Лондона, все, с кем он общался, одинаково боялись «поднимать на него глаза», не то, что вести беседы. Исключение составлял Себастьян Моран, но Моран был его тенью, буквально частью его самого, так что его фамильярный стиль общения можно было не брать в расчёт. Его и его-старшего разделяла пропасть не только в физическом, но и ментальном плане. Знания, память, опыт — все это было на стороне старшего, в то время как вся сила копилась на кончиках пальцев его молодой версии. И все же… кажется, кое-что не хотело меняться в нем даже со временем. У них двоих было кое-что общее, что стало камнем преткновения в их общей жизни в ту же самую секунду, как кое-какой младенец сделал свой первый вздох в пригороде Лондона. Идеальный «инь» обязан был иметь свое неповторимое отражение в «янь». И одному суждено было поглотить другого. Стоило ли удивляться, что его интересует свой «янь»? Закончив записывать абзац, Джеймс отложил ручку в сторону и по привычке подул на бумагу, хотя, конечно же, в современном мире чернилам этого уже не требовалось. Отложив листок к стопке таких же записей, он соизволил ответить: — «Ощущение» в том понятии, которое вкладываю в него я, не имеет ничего общего с «чувствами», — Джеймс умудрился вложить в голос одновременно и раздражение, и безразличие, — Мало того, что ты невежественно путаешь термины, так еще и обличаешь слова в омерзительный подтекст. Поразительно, что я должен учить пятидесятилетнего себя такту. — Ой ли, значит, мы решили вспомнить о такте, молодой человек? Профессор засмеялся, откинувшись в кресле и сцепив руки на груди. Старик чувствовал себя хозяином положения в Халдее и позволял себе относиться к своей более молодой версии так, как считал нужным. В конце концов, где был он, а где этот полный скрытой злости и еще не свершившихся амбиций маленький мальчишка? — Тогда смею напомнить, что ты как минимум обязан обращаться ко мне на «вы», как старшему джентльмену, а как максимум — умерить свое явное презрение к окружающим. Оно написано у тебя на лице, мой мальчик. Пора учиться скрывать свои мысли. Это непрофессионально! Поучился бы у мастера своего дела. — Ха. Уж не знаю, что произошло со мной за эти тридцать лет, но я приложу все усилия, чтобы никогда не превратиться в то, что из себя представляешь ты. — Для этого тебе придется перестать быть самим собой, — Мориарти оскалился, словно хищник, — Я — конец того пути, к которому ты неминуемо придешь в своих мыслях и поступках. Но, поверь мне, то, на что смотрю я, требует от меня куда большей доли терпения. Что же касается детектива… Что ж, ради нашего общего блага советую тебе его избегать. Я не хочу прослыть из-за твоих необдуманных поступков наивным глупцом. — Да он же... просто мальчишка, — негодование полыхнуло в груди Джеймса. Он сжал кулаки на столе, — Не более. По какой причине у тебя к нему такое отношение? Ведь я сам прекрасно помню его, как он невыносимо таскался за мной хвостом, как требовал внимания. Холмс — обычный мальчишка, который теперь вырос и почему-то считает, что он… — Он уже не тот мальчик, которого ты помнишь, как преподаватель, — резко оборвал его Мориарти холодным тоном, — Уже давно нет. И чем раньше ты это поймешь, тем тебе же будет лучше. Джеймс осекся. Гнев в душе все еще клокотал, но что-то было в словах Мориарти, что убавляло его запал. Не выдержав стальной взгляд из-под очков, он отвел глаза, принявшись рассматривать бумаги на своем столе. — Твои убеждения смотрятся странно на фоне того, как вы продолжаете спокойно общаться в Халдее, — хмуро сказал он. — Нет. Это совсем иное, — ответил профессор, — Совсем не то, что я… чувствовал, будучи тобой. Того «мальчика», о котором ты думаешь, глядя на него, уже не существует. Холмс вырвал его из себя с корнем в тот момент, когда узнал, что мы на самом деле из себя представляем. В тот момент, когда пообещал нас остановить. — Это… было больно? — после паузы негромко спросил Джеймс. — Что именно? — профессор в любопытстве чуть наклонил голову. — То, что в итоге между мной и ним произошло… Твоя смерть. — Да. Несмотря на емкий ответ, молодой Джеймс продолжал смотреть на свою старшую версию. — М-м? — поднял брови Мориарти, — Ах, ты ждешь от меня подробностей? Хорошо, вот тебе задачка: сколько костей должно быть сломано, чтобы боль от этого перевесила боль от разбитых вдребезги надежд на будущее? Много. Пожалуй, слишком много. Наверное, я бы предпочел уйти из жизни менее болезненно. Виселица, верно же? Уже в твоем возрасте я просчитывал вероятный исход моей поимки правительством. Виселица, расстрел, удушение хлороформом — не самые ужасные исходы, которые могли бы нас ждать, не вмешайся в нашу судьбу детектив. К тому же, я был уверен, что все продумал. В конце концов, именно из-за размышлений на тему собственной смерти у тебя в запонке на левом рукаве хранится ампула с «солью», не так ли? Джеймсу стоило усилий не опустить взгляд черных глаз в сторону своей левой руки, которой он сжимал лист бумаги. В фиолетовой булавке на рукаве до сих пор был заточен цианистый калий. — Уже в твоем возрасте я понимал, что должен сам контролировать выбор своей смерти. Но… судьба распорядилась иначе. Что ж, если бы я знал, что мне хотя бы раз в жизни потребуются навыки рукопашного боя, я бы больше тренировался в твоем возрасте, ха-ха! Но кто же знал, кто же знал! Поднимаясь из кресла, Мориарти смеялся, словно находил невероятно забавным то, что в душе Джеймса только и делало, что отдавалось эхом пустоты внутри. Он проиграл. Его убили. Это был неизменный конец. Это была его судьба. Можно быть сколько угодно прозорливым, хитрым, сильным, великим — все это не имеет значение перед лицом расписанной росчерком пера за тебя судьбой. Джеймс бросил бумагу и прижал ладони к лицу, растирая в миг раскалившийся лоб. Вся невыраженная злость, ненависть, страх, одиночество — все сжалось в острый комок в груди, приносящий невыносимую боль. Погиб он-старший, а боль почему-то ощущает он-молодой. Не такую Джеймс хотел себе судьбу. Не так он хотел это закончить. — Смирись, мой мальчик: чем выше взлетает птица, тем больнее ей падать, — выходя, произнес Мориарти, — А мы с тобой взлетели очень высоко. И падение тебя ждет очень болезненное. В сумеречном небе за окном над смоделированной сингулярности Лондона летали пересмешники — редкие птицы для их города. Большая ценность для охотника.