Смерть на двоих

— У тебя всё готово? — голос у Андрея скомканный, словно он надсадил связки или простыл. Звуки хрустят, ломая гнетущую тишину, и Миха морщится, не открывая глаз. — У меня как у пионера, блять, всегда всё готово. Вопрос в другом. Готов ли ты? — собственный голос ровный, как отлитое из бетона шоссе, и привычно сиплый. Ничего нового. Он давно лишился своей чарующей силы. Слишком много в последнее время в жизни было белого порошка. Андрей молчит, не отвечает и мерно чиркает зажигалкой со строго определённым интервалом. Кажется, раз в пять секунд. Или в десять. Плевать, но Горшка ужасно бесит этот звук. Он распахивает глаза и выхватывает жигу из руки Андрея. — Заебал. Отвечай давай, чё щёлкаешь? — Да, я готов, — Андрей глубоко вдыхает полной грудью и старается казаться спокойным. Получается плохо. Его пальцы подрагивают, на висках и лбу выступил холодный пот, и капельки его блестят в свете тусклой лампочки. — Закатывай рукав, — приказывает Миха и вытягивает из шлевок свой ремень, отчего кожаные брюки чуть было не съезжают вниз с его чересчур тощего тела, чудом уцепившись за бёдра. — Уже?! — глаза Андрея готовы выскочить из орбит и покатиться прочь, подальше от этого ужасного места, чтоб никогда не видеть всего, что тут уже происходит и ещё произойдёт. — А ты? — А мне не привыкать. Просто увеличу дозу, — спокойно говорит Миха. Слишком спокойно. Настолько буднично, что Андрею становится хуже раз в сто, чем было до этого. — Но мы же хотели… Вместе… — он цепляется за возможность отсрочить неизбежное и старательно тянет время. — Вместе, но не одновременно же, ё-моё. Сам ты очканёшь поставиться, поэтому будешь первым, а я за тобой. Не ссы, не брошу тебя. Или ты передумал? — Миха придвигается ближе к сидящему на полу Андрею, вплотную к его лицу, и заглядывает в самую глубину глаз, как в пропасть, на краю которой они танцуют смертельный пого. — Нет, — шепчет Андрей, упрямо мотая головой. — Я хочу… Хочу чувствовать то же, что и ты. Если это единственный выход для тебя, то я уйду с тобой. — Почему? — спрашивает Миха, резко возвращаясь к покосившемуся кухонному столу, заляпанному и плохо вытертому, на котором издевательским рядком лежит вся необходимая лабудень для инъекций. — Потому что… — голос предательски срывается, не давая высказать то, что давно душит изнутри, и Андрей замолкает совсем, рывком закатывает рукав тёплого свитера, садится напротив и протягивает Михе руку. — Ебашь. На всё похуй. Миха кивает, затягивает на предплечье ремень и ощупывает локтевой сгиб, выбирая вену поярче и потолще. С этим проблем нет, кровеносные жилы не чувствуют подвоха и охотно выпирают наружу. Адски холодное прикосновение иглы заставляет Андрея вздрогнуть всем телом и отдёрнуть руку. — Стоп! Стой! Миха, … — он понимает, что должен объясниться, ведь это последний шанс, но уже поздно. — Молчи! — рявкает тот, едва не выронив шприц, бережно откладывает его обратно на стол и стаскивает Андрея с табуретки на линолеум, еле сдерживаясь, чтоб пинками не погнать к двери, как шелудивого пса. — Выметайся отсюда. Хуёвый друг из тебя. Опять сливаешься, да? Я всё сделаю сам. Уёбывай. Миха наклоняется, с силой ослабляет ремень, а Андрей вдруг вцепляется в его шею, притягивая ближе к себе, и зажимает в самый крепкий замок. Пальцы туго, до розовых отметин на шее, придушивают, и Андрей, ни слова не говоря, вмуровывается в чужие сухие губы своими, упиваясь солоноватым вкусом трещинок. Мозг взрывается, как будто в голову попал разрывной снаряд, и разлетается мелкими кусочками по всей черепной коробке. Михе уже не хватает воздуха, цепкие сильные руки Андрея перекрывают доступ к кислороду, а рот заткнут его губами, и дышать почти невозможно. Миха хрипит, пытаясь вывернуться, и, не видя иного выхода, пускает в ход кулаки. От удара Андрей пошатывается, Миха отползает от него и прислоняется затылком к холодному стеклу духовки газовой плиты. Шею саднит, а губы будто горят, всё ещё ощущая влажное странное неправильное тепло. Андрей, шатаясь, поднимается, берёт шприц и снова протягивает его Михе. — Ты понял теперь, почему? — Сид и Нэнси, ёб твою, — перекошенная ухмылка не отражает и капли того, что творится внутри, и Миха, не зная, что теперь делать, замирает и вновь закрывает глаза. — Теперь зассал ты? — Андрей садится рядом, забирает шприц из безвольных пальцев полностью впавшего в прострацию Михи, протыкает сам себе кожу и не с первого раза, но попадает в вену. В мыслях последний раз мелькает, каких же гигантских размеров глупость он совершает, но Мишка рядом, и это всё, что ему нужно. Доза убойная, и сознание быстро меркнет, уступая место кромешной беспроглядной черноте. Миха, не стесняясь своих слёз, которые катятся солёным градом, застилая взор, проверяет ниточку пульса Андрея и понимает, что это конец. Ему страшно, так, как не было никогда в жизни, хотя это не первая смерть на его глазах, и руки предательски трясутся. Он роняет уже наполненную пыльными кристаллами ложку и ползает по полу, кое-как собирая всё обратно. — Дюх, погоди, погоди, бля, я с тобой, я за тобой. Не брошу тебя, как говорил… Да сука, какая ж разница… Всё равно там ни черта нет… Раствор готов, но пальцы ломает так, что они едва не выворачиваются из суставов, а в дверь кто-то стучит. Миха не помнит, запирались ли они, поэтому торопится всё сильнее, касается ещё теплых губ Андрея последним поцелуем и давит на поршень. — Мих, ты тут? Горшок! Андрюху не видел? Его никто… — Саня Балунов заходит на кухню и цепенеет, враз побелевшими костяшками пальцев ухватываясь за косяк.