Забравший вечность

«Позабытые стынут колодцы, Выцвел вереск на мили окрест»

Статуей высится к небу змей. Девушка чувствует: через закрытые глаза он трепетно смотрит на то, что сторожит завитым в изящную спираль телом. Чешуя его отливает янтарным блеском, и подойти к его кладу она всё не решается. Пусть он бездвижен — крепче скал и более не подвластен эрозии. Безмятежен — заботы покинули его с разорванными строками контрактов. Бесстрашен — нет него страшнее зверя в мире выжженных земель. Безжизнен — отдал своё дыхание и золотую кровь тем, кто нуждался.

«И смотрю я, как катится солнце По холодному склону небес, Теряя остатки тепла»

Безнадёжен — слишком большая цена на весах обмена была возложена. Непосильная его стараниям. Кольцами обвил что-то ещё более ценное, но столь же мёртвое, как и сам дракон. Может, когда-то они были больше, чем каменными изваяниями? Девушка клонится ближе, не отрывая ног от твёрдой сухой и потрескавшейся земли. От неё веет давно заржавевшим металлом. Зверь не сводит глаз со своего сокровища. Нет — она ошиблась. Ошиблась, помотала головой, и пара светлых волосков осыпались, просочились светлыми лучиками в чёрные трещины гранита. На самом деле, дракон покорно зрит на небесный склон, чьё тепло рассеивается по горящим склонам. Очаровательно. Она заинтересованно глядит туда же, и не может не улыбаться — дракон знает, что это последний закат этого мира. Солнце скоро уйдёт навсегда. Внезапно земля вздрагивает — это закостенелая чешуя крошит её и перемалывает, словно ничего не стоящую труху.

«Цвета ночи гранитные склоны, Цвета крови сухая земля»

Он бездвижен, но скалы вокруг него по-прежнему дрожат по одному лишь велению. Путницу едва не сбивает с ног проносящиеся волны. Недовольна божественная статуя.

«И янтарные очи дракона Отражает кусок хрусталя — Я сторожу этот клад»

Этот дракон — будто сердце всех оставшихся горных хребтов. Ей слегка смешно и немного страшно: сухой гранит не поддаётся даже малейшему влиянию эрозии. Сколько бы не била мечом по выжженным на Солнце камням — ни песчинки не откололось. А может, здесь просто нет ни воды, ни ветра, чтобы хоть сколько-то пропитать течениями унылый камень? Ей также неведомо, как давно образовались глубокие трещины в бесприместной породе, что не пропускали в себя ни искры светлого дня. И кажется ненароком, что в этом месте время никогда не застывало. Его и не было. Не осмелилось оно бы поведать, как в пространстве так сошлись звёзды. «Это, истинно, похоже на неизменную вечность» Вспышкой молнии проносится мысль, расправляя растрёпанную причёску пшеничных волос. Глупо — в её памяти не осталось места бескрайним полям зрелых колосьев. В её памяти не осталось такого места, укрывшись в уголке которого, она смогла бы понять мелькнувшие эхом и бьющие в груди слова. Знает излишне: не ей принадлежат они, как и весь погибший мир. Погибший — когда-то он всё же жил, как живут собственной жизнью звёзды, видимые на небосклоне. Освещали битую землю они бесконечно лучше, чем охладевшее Солнце. Ей становится смешно и только. Только… слишком много чувств загнанным зверьком копошилось в, по праву, опустошённом разуме. А дрожь всё не желает уходить вглубь мантии — ждёт, пока отойдёт заигравшаяся девица. Теперь же взгляд янтарных очей глядит лишь на беспокойную путницу, и пылью вьётся вокруг неё предупреждение. Он ревностно сторожит свой клад. В его когтях крошились когда-то судьбы на безнадёжные осколки, а сейчас бережно хранится единственно хрупкий в этом месте стеклянный шар, отливающий золотом. Только в её голове всё остаётся пусто — она видит, но не может понять почему. Почему всё здесь невозможно ошибочно и… грубо? Так грубо — шар хранился у рук совсем другого бога. Лёгкого — в этом месте вряд найдётся что-то, что сравнится с ним. А ещё искреннего, прямо как она сама. Это… воспоминание. Да, точно оно. Но где эта позорная смешная грань между воспоминанием и реальностью, если время всё же существует и застыло в одно из своих мгновений? Улыбка незаметно спадает — сбегает, напуганная. Бедная, не питаемая более ничем, кроме паршивой глухой боли в голове. Одиноко ей, верно, лежать кривой полосой на бесцветных губах. Тоскует она, вдова, по счастью, что сгорело под палящим Солнцем, что растеряли забытые звёзды. Право, где её счастье теперь? Может, где-то под жёнными безмерно плотными скалами? Может ли хоть какая-нибудь память под ними уцелеть? За всеми туманными мыслями, тяжёлыми, словно сам воздух здесь, светловолосая девушка и не считает, сколько же долгих вечностей — секунды остановили свой ход — живой раскалённый янтарь вглядывается ей в глаза.

«Проклинаю заклятое злато»

Один его удар и вряд ли бы девушка встретила свой свет в бескрайней горной пустоши. Живые ветры закружились вокруг — она помнит, что кто-то давным-давно дал ей голос, на который они приходят.

«За предательский блеск бирюзы!»

Но змей неожиданно замирает прямо перед ней, а с ним замирает и сердце путницы. Исполин не разменивается мелочами: он самовольно отбирает саму возможность биться. Девушка не замечает, как отдаёт ему всю волю свою без остатка. А он возвращает — ему нужно совсем другое. Его душа кипит и бередит неопределённо старые раны глубокой мантии. Один лишь участок остаётся нетронутым.

«Вспоминаю о том, кто когда-то Кто когда-то крылатым был!»

В её глазах отражается невиданное когда-либо небо. Смутно знакомое, будто бы оторванное от самой сущности её пыльных воспоминаний. Но не дракон тому виной — иначе не разглядывал бы их столь зачарованно. Его дыхание сбивается, и, сдаётся, змею хочется вдохнуть как можно глубже, разбить вдребезги рёбра, разорвать шкуру и раздробить чешую — всё, лишь ради ещё одного глотка воздуха! Дикий взгляд непостижимо мудрого зверя пробивает до костей.

«Его дух давно в ветре не слыл!»

Запах железа отдаётся гулким перебоем колесниц и вечным перезвоном монет. Моракс. Никакой не змей, не бездушный камень и не просто дракон! Девушка отчаянно тянет руку к холодной каменной морде — и Моракс двигается навстречу, не пугаясь резкого движения. Нет его страшнее зверя на лице земли, ни под корой. Одним он остался на ней родной, сберегая то единственное, что может; так бережно, как позволяет драконье сердце; так верно и преданно, как не мог бы заставить его ни один контракт. Так долго, сколько эрозии не существовать. Он сам сотрёт её. Если не когтями, то разумом. Если не своим, то чужим или больным. Заставит время замереть под могучим взором — дракон никому и ничему не позволит тронуть хрустальный шар, в котором ещё вьются первозданные ветры. На месте, где ещё звучат отголоски божественной лиры и звонкий голос её владельца. Артерии земли пронзают плотные слои горной породы и разделяются тонкими, но стойкими капиллярами, чтобы их не раздавило невероятным полем силы такого же безжизненного порождения земли, как и они сами. Но лишь Моракс — тот единственный, кто смог обрести душу среди посредственных элементальных течений. Артерии земли помнят всё. И девушке тоже не смешно — ей до чёртиков легко, и что-то вместе с тем тянет отчаянно вниз. Она тоже помнит! — Барбатос! Это лира Барбатоса! — криком в трескучей пустоши раздаётся её голос. Несмотря ни на что, девица подаётся вперед, и когтистая лапа придавливает её тело к острым бесчисленным пикам камней. Кровавые скалы куполом накрывают их с головой. И всё же: на стенах замёршим потоком расходяться давние чёрные трещины, не сходящиеся ни под какой силой. Раскалённое дыхание опаляет кожу и впивается в царапины на ней. Янтарные очи снова смотрят в её золотистые глаза, выискивая желанную искру. И так или иначе… изображение расплывается, бегая кругами и оступаясь в четырёх местах, где образуются шипы. Длинные и на концах своих тупые — безвредные. Совсем, как золотые кольца на его крыльях. — Нет, прости, Чжун Ли, я снова ошиблась, — она выдыхает и замирает на земле, и не думая противиться, — Это же Венти. Тот, чьё наследие ты сторожишь. Вы… были очень преданы друг другу. Она просто не может сопротивляться столь искреннему желанию дракона ещё раз приблизиться к тому, по чему он тоскует всю свою вечность. Ему тяжело — у него нет надежды, она ушла разом с тем крылатым, кто научил его когда-то мечтам. И девушке тоже более не легко. — Мне жаль, что судьба заставила тебя сделать это, Чжун Ли. Но в её жилах ещё течёт та сила, что Венти поделился с ней. Когда это было? Может, когда она только пришла… в этот мир? Когда время ещё не застыло под взором каменного змея? В её глазах отражается блеск бирюзы, и дракон вглядывается, точно зачарованный, в него, и не раскрывает нерушимой обороны из собственного тела над своим драгоценным кладом. Даже он не может измерить ценность носимой памяти, делая это на протяжении целой вечности для всего остального. Венти весит, словно пёрышко, ничтожно мало для огромных древних весов равноценного обмена, и всё равно! Всё равно никакие старания Моракса его не перевесят! Поэтому ржавая земля впитывает в себя кровь всех глупцов, посмевших ступить на неё. И лишь Люмин дозволено подобраться так близко, чтобы только прикоснуться к бесстрашному стражу — а далее закрыт путь даже эрозии. Люмин помнит картины ясного неба, чарующего дракона ещё сильнее. Люмин помнит. Помнит своё имя!

***

«А за горами, за морями, далеко, Где люди не видят и боги не верят»

В глубинной ночи сверкают два бледно-голубых глаза раненого зверя. Его сильный дух дышит размеренно и вольно в пыльном королевстве. Когда эта пыль текла быстрым потоком, словно ветер, в стеклянных часах? Когда она застыла неподъёмным покровом на вершинах и низинах зелённых полей? Когда она обвила безветренным ураганом руины давно сверженной тирании одного божества? Когда стала его новыми цепями?

«Там тот последний в моем племени легко Расправит крылья — железные перья»

Но все эти вопросы не принадлежали дракону бездушного ветра. Неподвижного — слишком тяжёлый пепел накрыл собой объёмы воздуха. Безмятежного — призрачный хвост и значимый голос не властны бесформенному пространству. Бесстрашного — нет для него ни защитника, ни врага, ни друга, ни короля, под рукой которого хотелось вить танцы собственного эстетичного хаоса. Безжизненного — просто свобода поставила перед ним такой выбор. Безнадёжного — полёт последний расколет цепи, охватившие мощные лапы и свод помрачневших перьев на шее. Всё то, что всколыхнусь в стоящем воздухе под рёвом последнего хранителя, — просто пыль; просто пепел. Просто прах города, который разбитый зверь не зберёг. Хвост бьётся о каменный пол, разгоняя клубом горчайший до омерзения осадок. Разносится в рыке: он — последний.

«И чешуею нарисованный узор Разгонит ненастье воплощением страсти»

Выше — выше — выше с откликом сотен мощнейших потоков ветров. Они летят вместе с ним, завывая давно позабытые песни. Его цепи трясутся и с жутким треском рвутся, словно свитый в тугую плеть хлопок, вырываясь из вновь открывающихся ран влажными хлопьями.

«Взмывая в облака судьбе наперекор, Безмерно опасен, безумно прекрасен!»

Яркой, полной жизнью вспышкой освещается небосвод, льёт реки бирюзой, отчаянно заполняя промежутки потерявшимся в пыли голубым. Пепел шугается, не видавший искреннего света, и покорно расходится под крыльями дракона. С каждым взмахом четырёх крыл силуэт могущественного зверя искажается, вьётся сотнями верёвок. Распадается на осколки, порождающие подвижные вихри.

«И это лучшее не свете колдовство, Ликует солнце на лезвии гребня»

Выше — выше — выше.

«И это все, и больше нету ничего — Есть только небо, вечное небо»

Двалин не обращает внимание на то, как пыль, пепел, прах более не пугается, а льнёт лишь ближе. Полосы столь прекрасной голубизны затягиваются нитями вечного мрака. Двалин помнит. Помнит, что без ветра больше и некому принести семена для времени. Времени, что более не взрастит их в прекрасный цветущий город, где порядок глаголет в свободе; где Сокол летит вместе с ним, пока пламенные глаза её разгораются сильнее и зрят истину в избранных людских чинах; где Волк греет север подо льдами; где Лев держит клинок и распускает светлый одуванчик десятками зонтов. Города, где лира поёт под пальцами заботливого друга. — «Не нужно боятся. Всё закончилось, мой друг. Я… Солнце скрывается за вечной мглой сажи и пепла, отдав свой последний холодный блеск. — …вернулся». Дракон не лишался пары крыльев, не лишался дома, не лишался Барбатоса, не дрался с ним бок-о-бок за ясное будущее Мондштадта. Совсем нет. Всё это происходит сейчас — все секунды тянутся вечностью.

***

«А герои пируют под сенью Королевских дубовых палат»

— Слышали легенду этого мира? — подняв бокал с одуванчиковым вином, поставил вопрос человек, одетый в необычную светлую одежду. Экзотической её не назвать: за большим круглым столом собирались похожие друг на друга люди. В то же время каждый чудно выделялся на общем фоне палаты, — Неслыханное сокровище упрятано в регионе Пепельного моря, что называют Ли Юэ. Стерегут его дикие кровавые пески и неразрушимые гранитные стены, опороченные ненавистью давно павших богов, — он ловко покрутил кинжалом из звёздного серебра вокруг пальца, уверенно ширя заранее победную улыбку, — А за всеми преградами скрывается Дракон Скал, порождение чистого элемента… — запинка, простительная для новосельца. Девушка-стрелок неподалёку тихо шепнула ему верное, — Гео! И возрастом он, как сам Тейват. Так вот в его когтях и хранится тот клад, покоривший душу могущественного дракона.

«Похваляясь за чашею хмельной, Что добудут таинственный клад»

Женщина с ясно-рыжими неопрятными волосами резко поднялась со стула, едва не опрокинув свой бокал. — Готова поклясться, что ноги моей во дворце не будет с завтрашнего полудня, пока я не найду и не приручу для вас сего зверя! — Прошу не спешить с клятвами, дорогая! — перебил её своенравного вида рыцарь, — Легенда, между прочим, имеет много косвенных подтверждений и о божественной лире, спрятанной под его могучими когтями, крошащими судьбы, поэтому я не могу позволить тебе отправиться туда одной! — Тц, у мондштадтцев только песни и пляс на уме, — выступил третий, — в любых действиях и решениях должна править мудрость. Позвольте мне собрать экспедицию, ваше Звёздное Величество. Они верны. Какими бы самовлюблёнными и беспечно уверенными эти люди не были, как бы не стремились выхорохориться перед признанными наследниками, они верны королевству. Восседающий на одном из двух тронов юноша кивнул, не особо вдаваясь в заявления собравшихся знатных воинов. И казалось бы, совсем недавно ему была выдана честь взобраться сюда, по правую руку от принцессы, когда столь же инородный этому миру народ склонил головы перед их величеством. Люмин поморщилась, поджала губы и отвела взгляд от глубоко уважаемых гостей двора их родной нации. Земля мелко-мелко дрожала под ногами, и воздух по-прежнему гонялся лишь живым дыханием, но секунды шли. Потерянные секунды шли стройным рядом, одна за другой. Одна за другой. И кажется, вместе они двигались по лестнице только вниз. Только вниз, где хранится прошлое. — Ничего у вас не получится, оставьте эти глупости, — Люмин поднялась со стула, спокойным взглядом оглядев всех присутствующих, — Дракон Скал, — почти что сплюнула, — своих ценностей не отдаёт даже времени, которое вас там же в могилу и сведёт. — Сестра, но откуда тебе это знать? — поднял голову Итэр, лишь зрительно провожая девушку к выходу, — Я уверяю, что наши воины будут действовать крайне осторожно при изучении этого мира. Экспедиция обязательна, если мы хотим искоренить остатки… Принц затих, стоило тяжёлой двери разнести по залу громкий хлопок. Девушка-стрелок переглянулась с отстранённым напарником. Гости незаметно зашептались. Итэр вновь ненароком опустил взгляд, отсудив долгое время на разглядывание отпечатавшейся картины двух едва витающих концов шарфа, что мелькнули за её спиной. На языке у неё крутилось совсем другое: Властелин Камня, Моракс, Чжун Ли, — но никак не «Дракон Скал». Имя, данное ему новыми жителями, даже не поинтересовавщимися его настоящими прозвищами. Скорее не имя, а просто глупое название для тех, кто считает его монстром.

***

По ночному небу разнеслась вспышка старого света. Звёзды никогда не сияли так же ярко — вот, что поняла она. Люмин, стоя на открытом балконе, вновь и вновь прокручивала в голове всё, что ощущалось таким важным для сердца, а в мысли летело неживым ветерком всего немногое: Пепельное море. Пустошь, где даже ветры не смогут забрать души заблудших путников. Как жаль… что с той самой битвы у границ двух регионов больше ничьи сердца не пригреет ласковый поток, несущий колыбельные его милости. Ей правда так жаль… наверное, это было где-то у Каменных Врат, где с одной стороны земли засохли в крови, а с другой — обратились поглощающей свет пылью травы и всего живого на ней. «Паймон», — пленительно тихо отдалось в голове. Знакомо, Люмин слышала это даже чаще, чем своё собственное имя, — «Ей тоже было бы жаль. Если бы… она была рядом». Ветер колышет пшеничные пряди, игриво унося на себе пару светлых волосиков прямо в пучину далёкой-далёкой пыльной мглы. Что когда-то звалась Мондштадтом. Люмин закрыла глаза, чтобы чётче разглядеть бегающие молние где-то глубоко в сознании. «Их наследие будет жить, а это главное… для них самих» Она уверена, что душу самого ветра есть кому утешить и приласкать, словно потерявшегося котёнка. Котёнка, совсем не терпящего других — принцесса безрадостно улыбнулась. В тяжёлых облаках призрачного неба где-то потерялась кровь крылатого зверя, а за нею — её дурно ясный взгляд. Единственные живые земли — только здесь, под ногами. Они подрагивают и иногда расходятся мягкой грязью под редкими дождями и едва заметными грозами, что приходят откуда-то оттуда — из обители мерцающего света вечно тревожных молний. Как давно канула в небытие та, кто воплощала собой неописуемо прекрасную и неконтролируемую грозу, кто так и не добыла вечности для своего народа? Каэнри’ах, открывший для себя небо, — город, где отныне живут жители всех регионов, обратившихся в новые части Пепельного моря, а также те, кто искали себе дом уже на протяжении безмерно долгих лет, — родная нация близнецов, лишь не так давно признавшая их, как своих правителей. Люмин бы и рада была, если бы с первого же дня не плюнула на титул. Земли тут всегда дрожат, и ей это отчего-то приятно чувствовать. Может, потому что Люмин знает, что это значит, что Моракс не оставляет ветер в тишине. Он неожиданно ласково поёт ему свои трескучие песни, и кому не понимать: первозданный ветерок любит их. Земля дрожит, потому что озорному ветерку только в радость нестись по ней. Почему же нарушился их союз? Она всё не может уловить эту цепочку в сломанной памяти, ведь каждый раз та расходится мрачным пеплом у руин старого мира, утягивая за собой всё больше и больше. И, кажется, она тоже слышит — не помнит — отголоски слов удивительно мудрого консультанта похоронного бюро, которым так запоздало внимает: «Не торопись. Каждое путешествие встретит свой финальный день» Но… для кого именно они предназначались? Мысли убегают. Стуки по дубовым полам спугнули тот слабый поток, что едва светился бирюзоватым оттенком в поле её развившегося за время приключений чувства стихий. — Снова снился дурной сон? — Всё слишком искренне, как для сна, — незамедлительно ответила та, предвидев подозрения брата. Брата… Люмин не винила его, не злилась и ни в коем случае не была разочарована. Но почему он так жесток с ней? — Скажи, пожалуйста, зачем тебе нужно блокировать мою память? Почему… она видит эту родную беспокойную улыбку, от которой стынет что-то в сердце, и теряются где-то мысли? — Блокировать память? Ха-ха, опять придумываешь, Люмин! — рассмеялся Итэр, будто и правда глупая сестра снова раздула из мушки слона, — Я просто хочу, чтобы ты побыстрее забывала эти сны. Я вижу, они же тревожат тебя. Люмин выдохнула: она уже слышала этот ответ. — Я видела их, — голос принцессы смягчился до позорно тихого, а пальцы сжались на белоснежной ограде, — Те трещины, которые создал Венти с бою с Чжун Ли. Земля дрожала всё сильнее, чем я подбиралась к застывшему статуей Мораксу, — от её внимание не укрылось и то, как брат разочарованно опустил глаза, — Но Моракс ещё жив. И он без раздумий убьёт любого, кто позарится на лиру ветров. Отзови воинов сейчас же, это правда бессмысленно. — Не беспокойся об этом, я и не собирался никуда их посылать. Она обернулась, и их взгляды в кой-то веки пересеклись. — И сейчас я тоже чувствую слабую дрожь и вой ветерка. Только… — на её ресницах заблестели ясные капли, — братец, я уже не помню, когда пали Небеса, и почему Мондштадт в последний момент… встал на их сторону. Воспоминания бежали вслед за неспокойными землями, и всё спотыкались и падали, обращаясь тёмным липким прахом. — Пожалуйста, не уходи от ответа: зачем это всё? — Ну-ну, моя принцесса, это же просто плохой сон. Сны быстро забываются, им не стоит уделять много внимания, если не хочешь, — принц испустил сдавленный смешок, якобы не желая обидеть родную душу. Но Люмин знала лучше всего: в нём просто звучала чистая наигранность, — если не хочешь снова путать реальность с ними. Я совсем не понимаю, о чём ты говоришь: Небеса… восстания, Мондштадт встал на чью-то сторону. Как, если Пепельное море давно не жилое? — Может, ты просто устала, Люми? Сегодня и вправду на тебя свалилось столько за- Люмин крепко-крепко сжала плечи любимого брата, уткнувшись носом в грудь. — Столько забот… моя принцесса, пойдём, провожу тебя до покоев. Он держал улыбку нежную и медленно гладил сестру по пшеничным волосам. У самого такие же: чистые, золото-пшеничные, какими никогда не созреют культуры их нового цветущего королевства. Ветерок дрогнул вместе с опорой под ногами и взвился среди ухоженных локонов. Брат взял её руку в свою, ненавязчиво подтянув к двери. — Для меня главное, чтобы твоё большое чуткое сердце не чувствовало груз вины и страха, — прошептал он, когда почувствовал, что сестра не шагнула вслед за ним, — Впереди у нашего королевства много возможностей и трудностей, но ты не думай о них. Ты устала, и тебе нужен покой. Я здесь, чтобы сохранить его для тебя, Люми. Мы вместе, и всё будет хорошо, а то, что ты видела — всего лишь дурной сон, не имеющий места в реальном мире. Пойдём же, моя принцесса, а я позабочусь обо всём остальном. Люмин отвернулась, отстранилась и вновь охватила взором всё ясное небо. Итэр наблюдал вместе с сестрой, но видел лишь два конца шарфа, постепенно плотнее прилегающих к её спине. Сегодня ветер разыгрался не на шутку. Принцесса поджала губы и молчаливо склонилась над королевским двором, где в садах витала звёздная пыль, бесцеремонно отталкивающая прах этого мира. А там дальше — ещё дальше — распространялись жилые дома и улицы, наполненные живым хаосом и берегущие в себе вечные межусобицы их жителей. Разные нации не особо ладят друг с другом. Рука брата обхватила её поперёк талии, уберегая от дальнейшего наблюдения границ королевства. Люмин не ответила, не возразила, а всего лишь закрыла глаза, вновь окунаясь в бездушный омут видений.

***

Там, где каменный дракон до сих пор бездвижен — спиральное произведение древнего искусства неизвестного скульптора. Где земля бесконечно суха, плотна, тверда и не признаёт высшими силами ни время, ни эрозию. Где мятежность — слово глубокого прошлого давностью в вечности назад. И только время там могло сказать, что мерой вечности были и есть, и будут считанные секунды до того, как оно не застыло в когтях бесстрашного перед ним зверя. Именно там она снова стоит перед прекрасным величественным драконом, гордо поднявшим голову в пустоту ночного неба. Над девушкой же есть только нерушимая гранитная стена, дальше которой пути нет. Кажется, его никогда и не существовало. И звёзд, верно, тоже. Без их света мысли уходят в две развилки, что стремятся вести по одному и тому же пути разными дорогами, а картины перед глазами предстают почти неразличимыми. Единственное, что ей известно: она — рыцарь, который сам выбрал свою судьбу бороться. И то, что её стремление не было единоличным. — Властелин Камня, проснись. Ты честно сражался, и твоё решение в трудный момент было неоспоримо. «Убить того, кому верен — грубейшее нарушение личного контракта. Предательство непростительно». Девушка вздыхает и смело делает шаг к змею. Она — это путница, безмерно долгими годами ищущая свой дом. У неё есть брат, есть народ и есть цель, для которой должно было появиться и место. И близнецы нашли его лишь тогда, когда Небеса грозились уничтожить всё, что земли Тейвата представляли из себя. — Моракс, твоя война давно закончилась. Ты ещё нужен этому миру. «Горы тянутся ввысь, чтобы достичь неба. Нет смысла в плодородной земле, если нет в мире ветра, что засеет в неё семена». В своих руках — в своей груди — путешественница несёт и не таит чистую бирюзу. Шагает ближе, едва дрожь земли настигает сердце. Она — это вторая звезда из созвездия королевской династии, призванная вести народ к процветанию. — Чжун Ли, пришло твоё время возвращаться домой, — говорит всё тише, — Ты — единственный… кто остался. Ты нужен тому миру… что я храню в своей памяти. Война забрала слишком многое, но дала нам возможность продолжать идти собственным путём. Прошу… пойдём же, и мы создадим новый мир для выживших жителей… отныне Пепельного моря. Главное, что наследие будет жить. «Время возвращаться домой — Люмин раскрывает ладони и совсем осторожно ступает на каменный выступ. — не приходит для того, кому навек не спала воля закончить бренное скитание». Глаза Моракса по-прежнему остаются закрыты, даже стоит Люмин кончиками пальцев провести вдоль шершавой чешуи, со сколами по острым краям. Не сдерживается — бьёт по ней, что есть силы — ответь! Ответь, старый болван! «Не печалься, однажды мы оба найдём свой дом, и не важно, в начале пути, под крылом родной души, или в собственной вечности перед его концом» Подаренные когда-то силы Анемо жалко разбились о твёрдый гранит, не выхватив оттуда ни пылинки — лишь один из бесчисленных ветерков умел крошить эти нерушимые камни в труху. Голова сама опускается, впиваясь взглядом в дрожащую землю. Люмин — это воин, что помнит своё имя даже в туманном разуме, но слышится ей что-то ещё — совсем уж не дрожь земли, как бы та не пыталась перебить собой этот дивный эфемерный звук. А дыхание как-то само собой спирается: от серой блестящей чешуи неожиданно откалываются мелкие песчинки, оставляя после себя такие же чёрные удивительно глубокие трещины. Расходятся давно застывшие круги — объятия змея. Мистическим звоном, перебором струн, шепками листьев и журчанием воды вьются вокруг них потоки живого ветра. И мрак бежит прочь. Моракс раскрывает горящие глаза, отмирает и пытается утопить чувство ненавистного удушья в свежем воздухе, обвивая широкими кольцами хрустальный шар. Люмин отступает и изумлённо оглядывается. Бросает взгляд на древний божественный музыкальный инструмент и громко ахает. Струны лиры играют свои невообразимо красивые мелодии, которых до этого не существовало. Жалкая доля секунды, и земля треснула под ожившим хвостом Моракса. И уже так очевидно, что для него жалкая здесь только вечность — на весах она так и не смогла хотя бы сравняться с тем крылатым, чья первозданная энергия вновь мятежно бушевала в шерсти, больно гладила морду и срывала мелкие чешуйки. Но это всё не важно. Время снова пошло, а значит, боль пройдёт. Путешественница ловко отскочила, едва сохранив равновесие перед бешеными потоками, что так увлекли зверя, точно желанного гостя в танец кружащихся ветров. По стенам разошлись новые трещины, покрывшиеся принесённым прахом. Сломились чёрные гранитные склоны и разлетелись пылью по округе. Девушка стиснула зубы и прикрыла глаза руками. Словно маленькими иголочками, потревоженные вихрем, осколки гранита впились в белое платье. Это не важно до тех пор, пока время идёт, и боль когда-нибудь пройдёт. И пусть трещины бежали в сантиметрах от самых ступней, пусть судьбоносная ярость двух богов снова затмевала собой горные пустоши, пусть ушедшее солнце ещё не сменилось её родными звёздами, Люмин не боялась. Даже когда древнее порождение нерушимости и власти взглянуло на неё вновь. В бесстрашных янтарных глазах Моракса была лишь тоска. Ни злости. Ни страха. Тоска и спокойствие, пока в ушах звучала медленная звонкая музыка колокольчиков из руин собора, а под пальцами резвились тёплые ветерки, играя со струнами по праву принадлежащей им лиры. Дракон уступил, дракон своё принял. И с глубоким вздохом будто напоследок насладился свежим ветром, рвущимся наружу из тугих колец — туда, куда Чжун Ли его отныне не отпустит. Он нарушил свой контракт — это его вина, и поэтому Моракс медленно, словно змей, пожирающий собственное тело, сворачивается около этого буйного, но по-прежнему хрупкого хрустального шара, созидая по-новому живой барьер. Мятежная стихия вспышкой кислотной бирюзы завила узлы вокруг шеи дракона. Раздался глухой рык. Сухая земля окончательно разбилась и ушла из-под ног путницы. Рука схватилась за стремительно крошащиеся выступы, вырвав лишь пару осколков. Вниз — и к звёздам, и к безднам. И Люмин крепко сжала их, без крика проваливаясь в тёмную трещину ярким пятном. Её сердце отдало искренним светом, что пробрался разом с тёплой кровью к пальцам, оставаясь где-то на отпечатках. И кажется, на стенах отразились древние знаки, выложенные из праха чего-то столь же старого и забытого. Когда? Когда она забыла их всех? Когда же? Когда же эти воспоминания потрёпанной плёнкой заслонили собой удушье мрачным прахом? Тогда, когда поток ветра подхватил её, помог раскрыть давно спрятанные крылья из чистого света звёзд. Даже в битве Венти не умел быть другим. Мелодия пришла с тёплой бурей, стараясь успокоить, словно заблудшее дитя, и пусть та ребёнком давно не была — всего лишь звездой, выбившейся вместе с родной душой из созвездия. А Чжун Ли и не сражался, зная, что злосчастный миг настанет. Просто обнимал крепче, пока шторм всё утихал, заканчивая свою тысячелетнюю песню. Моракс давно безнадёжен и принял свою новую вечность, свившись в тугой клубок. Бесстрашный, но беззащитный зверь. Наконец, трещинами пошла его чешуя.

***

Ветер стих в округе. Люмин повернулась и раскрыла ладонь: на ней мелкими неподвижными крошками сохранились осколки чёрного гранита. — Земля замерла, Итэр. Улыбка. На её лице показалась мягкая улыбка, словно отделившаяся от себя часть обрушившейся тем же мрачным пеплом истины. Никогда. Никогда этот мир не был их. — Тебе сейчас нужно отдохнуть. Бери столько времени, сколько потребуется, — Итэр мягко обхватил руками плечи сестры, смахнув с щёк слёзы, — Тебя никто и ничто не потревожит, — прижал её руку к сердцу, — я обещаю. Бросив взгляд на совсем тёмное, затянутое пыльными тучами, небо, Люмин слабо кивнула. Как она могла спорить? Был ли смысл? Здесь есть две вещи, что греют её чистое, но израненное сердце: мириады звёзд и родные объятия брата. Вот почему она плачет: всё остальное кануло в иллюзорное прошлое, что Люмин всем своим светлым сердцем и туманным разумом не может… отпустить. И не отпустит до тех пор, пока время вновь не застынет, не найдя семян, которые обещал принести ветер. До тех пор, пока его обещание не омоется достаточно золотистым ихором древнего дракона, взявшего на себя всю тяжесть вины. И в конце концов — она бросила ясный взор вниз, где копошились по собственной воле отделённые друг от друга народы — пока Тейват не завершит своё перерождение.

«И не поздней Рождества»