С чистого листа

Два года после падения Небес, безымянная покинутая деревушка, чей-то пустой дом Мэй Няньцин примерялся к куцой кухонной утвари: бамбуковые палочки для еды слишком хлипкие, чтобы затыкать ими бессмертное божество до смерти или хотя бы до слезных раскаяний, а бить деревянной миской по бесстыдному лбу жалко — миска разломится, а единственный нож слишком затуплен, чтобы нанести существенный урон. На самого древнего, на самого опасного демона нет никакой управы. Мэй Няньцин, когда Цзюнь У бессовестно стащил из сухого котелка ещё один непорезанный овощ, взорвался, всплеснул руками, готовый напасть на невольного сожителя и залупить до победного: — Что я говорил про готовку? ЧТО Я ГОВОРИЛ ПРО ГОТОВКУ??? НЕ ЕШЬ СЫРЫЕ ОВОЩИ, ТЫ, НЕБЛАГОДАРНЫЙ ТУНЕЯДЕЦ! Цзюнь У надкусил кусок батата. Выплюнул. Сделал шаг назад, когда Мэй Няньцин опасно к нему приблизился. Без сопротивления отдал кусок овоща, оказался унижен и избит влажным полотенцем по плечам. — Тебе три тысячи лет и ты не знаешь, что сырой картофель несъедобен? Ты ужасен. — Злишься за восемь проигранных утром партий? — в голосе Цзюнь У — всё миролюбие трех миров. — За три тысячи лет можно было… Цзюнь У с грацией бога войны увернулся от батата. Мэй Няньцин меткий, картофелина кислым пятном осталась на деревянной стене. А от полотенца уже не увернулся. И от пустого — Мэй Няньцин слишком страдает над супом, чтобы не угостить им единственного живого или отчасти живого существа в радиусе сотни жэней — и от пустого обещания тоже не увернулся, принял в лоб, зная, что Мэй Няньцин остынет очень быстро, а огурцы в миске, кажется, даже сырые вполне себе съедобные: — Оставлю без ужина.

***

Малый оживленный городок Мэй Няньцин с ловкостью искусного фокусника-обманщика перекатывал шарики из отесанного камня между пальцами. Сжимал один — темно-серый — в руке, говорил заклинание, разжимал руку — и вместо сферы на ладони красовалась вырезанная каменная лисичка. Дети, окружившие «странствующего сказителя», закричали в восторге. Мэй Няньцин отдал лисичку пухлой миловидной девочке с большим челом, она растянула губы в широкой беззубой улыбке. В мешочек с бордовой обивкой полетели медяки. Мэй Няньцин раскланялся. Звучным чарующим голосом пообещал, что завтра он придёт с новыми фокусами, а пока развлечет публику «его друг и товарищ». «Друг и товарищ» вызвал у детей неподдельный живой интерес, такой, когда нашёл в ставнях паутину с пауком и его несчастными жертвами и наблюдаешь, как проходит процесс поедания. У взрослых селян же вид «друга и товарища» вызвал не то сочувствие, не то отвращение. Цзюнь У в простой рубахе под добротным тёплым планом выступил вперед. Снял плащ, закатал рукава рубахи до локтей. Улыбнулся Мэй Няньцину, из-за этого плямы на его лице, похожие на старые следы ожогов, уродливые растянулись по щекам. За двумя «странниками» кренилась повозка с валуном в человеческий рост. Мэй Няньцин пообещал: — Этот силач способен без усилий поднять даже дом! Владыка павших Небес обхватил камень руками, надёжно уперся ступнями в промерзшую землю. Раз — выдох, надо подогреть интерес толпы, два — вдох, три, четыре… — Гэй, чаго хлопак застыл? И Цзюнь У поднял. Изобразил на лице тень потуги, медленно покрутился с валуном вокруг своей оси, опустил камень наземь. — Он пуст внутри! — Пустой! — Пустой. Мэй Няньцин раскрыл покоцанный годами веер, скрыл за натянутой между спицами тканью улыбку. И сказал: — Каждый желающий может попробовать сдвинуть валун самостоятельно! Желающие нашлись быстрее, чем Мэй Няньцин успел договорить. Как бы ни старались селяне, как бы ни тянули свои спины, ни потели, всё, что им удалось — лишь чуть-чуть наклонить камень. — А теперь наш силач одной ладонью сломает валун пополам! …В новый (и как всегда временный) дом Мэй Няньцин и Цзюнь У возвращались с набитыми карманами и крупными осколками камня — владыка несуществующего царства всю ночь будет резать каменных лисов и зайцев.

***

Ещё некоторое время спустя Мэй Няньцин бесстыдно и бессовестно сместил свою прохудлую циновку к Цзюнь У. Залез под своё тонкое одеяло, закрутился в нем, как в коконе, и — под бок к старому другу. Не будь между ними тонких слоев ткани, они бы лежали вот так вот кожа к коже. Совершенно немыслимо с ворчливым характером Няньцина. Цзюнь У, тщательно скрыв насмешку, спросил: — Что случилось, Мэй-Мэй? — Мне холодно. Цзюнь У, на миг испытав несвойственную ему жгучую неловкость, самую настоящую неловкость — первую за последние очень много лет! — обнял Мэй Няньцина за бок. Они лежали так некоторое время, пока обоих не сморила сном глубокая ночь. — Спокойной ночи, — пробормотал Мэй Няньцин. — Пусть тебе приснится звёздный небосвод. — Спокойной, Мэй-Мэй.