Ничего личного

      Судьба не наградила Грегори Бишофа сыновьями.       Это осознание в полной мере настигло Эрвина уже в экипаже, когда его провожатый, наконец, ненадолго замолчал. Рука едва не дернулась ослабить бережно завязанный мудреным узлом шейный платок, а пикейная жилетка, посаженная точно по фигуре, уже слегка давила. Бишофа Эрвин мысленно назвал своим первым испытанием: этот крепкий усатый мужчина осыпал его самой разнообразной информацией, которую Эрвин не успевал переваривать. Умение улыбнуться, распрямить спину и сделать комплимент болезненной мисс Бишоф, конечно, сыграли на руку: чужое расположение вселяло надежду на успех.       Однако, чем ближе они приближались к театру оперетты имени Ее Величества, тем больше Эрвином овладевала раздражительная нервозность, словно он снова оказался на вступительном экзамене в кадетский корпус. Хрустнули белые лайковые перчатки, а порыв уткнуться в окно экипажа, где в закатных красках купалась Митра, пришлось снова подавить в зародыше. Проклятье…       Может, он ошибался? Может, стоило перестать играть против крапленой колоды? Сосредоточиться на том, что сам выбрал: грядущей вылазке и убийстве титанов. Как он тогда сказал? Пытаться стать частью аристократии — не то, чем должен заниматься офицер Разведкорпуса. Впору посмеяться бы над собственным малодушием.       Бишоф истолковал возникшее напряжение по-своему, наградил Эрвина почти отеческой улыбкой:       — Уже подъезжаем, — как будто это могло успокоить. — Вам обязательно понравится.       Эрвин вежливо улыбнулся в ответ, едва кивнул: попытка подбодрить вызвала у него очередной приступ досады. Понравится проводить вечер в компании праздных гуляк, не видящих дальше собственного носа? Среди тех, кто давно пытается прямо или косвенно уничтожить разведку? Благодаря чьим излишествам обычные люди вынуждены голодать и платить непомерные налоги?       Досада переросла в злость. Приятно? В этом он сильно сомневался.       Правда, стоило выбраться из душного экипажа и взглянуть на залитый светом высокий парадный вход, Эрвин понял, что поспешил с выводами. Может быть.       Замер, как мальчишка перед пестрой книжной витриной, очарованный совершенно чуждым ему миром по ту сторону порога. Миром, где ему никогда не найдется места.       Парадная лестница вела вверх на целый пролет, и Эрвин скользнул за Бишофом молчаливой тенью, не понимая, куда деть руки. С каждым шагом отчетливее слышался приглушенный гул толпы: основная публика уже собралась, играла музыка, сновали туда-сюда слуги в однотонных ливреях. Потянуло чем-то тяжелым, перемешанным с запахом горячего воска. К горлу подступил ком: с нарастающим волнением хотелось сделать хоть что-то. Сжать, сомкнуть в кулаке, измельчить и уничтожить — как и всегда.       — Держитесь поближе, — доверительно посоветовал Бишоф, положив ладонь ему на плечо.       Так раньше делал отец.       Они почти поднялись, и Эрвин повел плечами, едва слышно выдохнул: что еще оставалось?       Добираться до партера, превращенного в бальную залу, пришлось через целую анфиладу коридоров. Колоннады из светлого камня поднимались в узорчатые фризы, а потом и расписные потолки с завитушками, розетками и мотивами, которые он затруднился бы назвать. Ярко горели тяжелые люстры, разбрасывая причудливые блики от хрустальных подвесок, дрожали свечи в массивных позолоченных канделябрах, благоухали свежие цветы в парадных вазонах — вот что смешивалось с запахом свеч.       Лилии.       С ними здоровались — с Бишофом, разумеется, — и Эрвин успевал запоминать положение комнат, мазать взглядом рассеянно по людским макушкам к узорчатым шторам и настенным расписным панелям. В какой-то момент в руке оказался бокал, и Эрвин судорожно вздохнул. Обилие красок и запахов доводило до тошноты: теперь он хотя бы мог представить, как Майк ощущал себя в городе. Бокал так и тянуло осушить разом — там оказалось игристое, — но пришлось вспомнить, где он. Покосился на Бишофа: тот пил небольшими глотками, лицо порозовело — как рыба в воде. Оставалось только последовать его примеру.       Главная зала встретила их оживленным гомоном и танцами: из оркестровой ямы доносилась музыка, мелодичные струнные подхватывали духовые, а в центре зала кружился водоворот из пышных юбок и черных лакированных туфель. По краям аристократы предпочитали держаться небольшими группами, старшие дамы неторопливо обмахивались веерами, молодые девушки либо танцевали, либо сплетничали.       Ни одного знакомого лица.       — Взгляните, — Бишоф мягко отвел его к стене и едва кивнул: — Да не вертите головой. Каждый второй человек в этой комнате находится в партии короля. Все эти люди, прошу заметить, ваши потенциальные враги. Если бы, конечно, разведка меньше времени уделяла титанам. Что ощущаете?       Эрвин задумчиво повертел ножку бокала. Повел плечами.       — Боюсь разочаровать вас, — он едва склонил голову, чтобы не повышать голоса, — но быть окруженным врагами, вне зависимости от их природы, для Разведкорпуса обыденное положение дел.       Бишоф удовлетворенно пригладил усы и издал смешок, а Эрвин, наконец, разглядел за добродушной улыбкой и показной безалаберностью деловую хватку клеща. Этот экзамен только начинался.       — Значит у нас с вами больше общего, чем кажется.

***

      Импровизированный путь к сцене начался издалека, и Бишоф, как и полагалось порядочному печатнику, раскладывал вербальную карту четко, метко и с долей несвойственной аристократам ехидцы. Взгляните на бельэтаж, молодой человек: сегодня его освещает преподобный Родерик с бокалом красного. Чудесные у них украшения, не находите? Между прочим, наши дорогие культисты зовут вино «кровью богинь»: от такого кровососания и несварение можно заработать. Ах, как же дивно поют их мальчики-хористы. Обязательно послушайте.       А вот и лорд Балто явился из самого Троста и с выводком дочерей обступил жениха старшей: воистину горе любому землевладельцу старой закалки передать имя и титул пришлому. Но, боюсь, на такую лысину и пузо мало какая благородная дама сочтет приличным рассчитывать. А наследник сам себя не сделает, вы же понимаете. Бедняжка Эдмунд, нужно будет обязательно познакомить вас с его отцом.        — Посмотрите, как восхитительно симметрично устроились консерваторы! — голос Бишофа стал странно мелодичен, словно он показывал Эрвину по меньшей мере зверинец. — Справа от королевской ложи в центре зала, вот, видите, она закрыта. Таким образом они выражают мысль, что находятся на правой стороне.       Тут он рассмеялся, прячась за собственными усами и тронутой ранней сединой бородой, и посетовал на отсутствие в его жизни веера — вот уж досадное упущение в мужской моде, не правда ли?       Чужие колкости возымели самый неожиданный эффект: пришлись по вкусу. Что за игру вел этот человек, Эрвин еще до конца не раскусил, но то, с какой беспечностью Бишоф сыпал фразами, достойными первых полос газет, не могло не поднять настроение. Как лисы в курятнике, они, наконец, добрались до сцены, остановились — открылся полный вид на зрительный зал.       В ближней ложе, обитой бордовым бархатом, обнаружился Делтофф в окружении дам: Бишоф не преминул заметить, что его семья в родстве с королевской, а себя он считает птицей самого высокого полета. Ну а на сладкое, сами понимаете, кто слетается. Посмотрите, как строго напомажены волосы и вздернут подбородок — еще немного, и шея бедного Иво сломается.       Консерваторы держались расслабленными группами, предпочитая взирать на происходящее сверху, а Эрвин вглядывался в отчужденные, незнакомые лица, пытался представить как на очередном заседании они решают, замуровать ли стены. Хохочат, обсуждая взлеты и падения Кита Шадиса. Решают запретить очередного автора. Непроизвольно сжались кулаки.       Отвратительно.       Бишоф покосился на него с деловым интересом и тут же приподнял бокал выше, к бельэтажу, пытаясь переключить внимание.       — Николай Лобов.       Эрвин послушно нашел взглядом высокого щуплого мужчину в окружении черно-белого людского роя: резкий профиль с тяжелым лбом, глубокие морщины, обрамляющие густые усы и бороду. Усталые светлые глаза. Парадная перевязь на черном фраке.       — Думаю, это имя вам уже знакомо, — Бишоф продолжил, едва коснувшись двумя пальцами его плеча. — Ведь именно он больше всего протестовал на последнем заседании. Храни Сина ваших благодетелей, что смогли переубедить это древнее чудовище. Догадываюсь, каких хлопот это стоило леди Фирмин.       Эрвин непонимающе моргнул. При чем тут?..       — Что вы имеете ввиду?       Договорить им не дали.       По правую руку выросла темная фигура. Звякнула тяжелая дорогая трость. Человек в идеально сидящем фраке еще не успел заговорить и едва склонил голову, но живой, цепкий взгляд уже успел оценить их с ног до головы.       — Бишоф, приятно видеть вас в добром здравии.       Голос оказался почти гипнотическим, глубоким. Если Грегори Бишоф походил на суетливого клеща, то этот скорее на что-то гладкое и темное. Как пиявка.       — Граф Мизьер! — наваждение тут же спало. — Вот так приятная встреча, не ожидал увидеть здесь вашу светлость. Впрочем, только не говорите, что проводите вечер в гордом одиночестве.       Эрвин попытался припомнить, где он слышал эту фамилию, но Мизьер вдруг совершенно обезоруживающе улыбнулся, пригвоздил все внимание к себе, как по команде.       — Полно, вы знаете, что горе тому мероприятию, которое не пожелала бы посетить моя супруга.       Бишоф увлеченно кивнул, выискивая даму глазами, но бальная зала дышала в своем ритме, так что эту затею пришлось отложить на потом. Эрвин безучастно повторил его действие — для них он словно перестал существовать. Возможно, это то, что ожидало самоуверенных молодых военных вроде него. Сколько из них действительно пробилось наверх?       — Графиня безусловно заслуживает всеобщего обожания. Редкая звезда сегодня сияет ярче.       Действительно, сколько?       — А где же вы растеряли компанию вашей очаровательной дочери?       — Вы знаете, здоровье моей дорогой Алисы так легко пошатнуть! Она так сокрушалась невозможности оказаться в обществе, что еще больше захворала. Пришлось оставить ее на камеристку.       Слова звучали глухо, а смысл их будто ускользал: этот яркий, враждебный мир жил по своим законам, а сам Эрвин — только беспомощная муха в капле светящегося янтаря. Бессмысленно дергает лапками без возможности заговорить.       — Однако вижу, вы нашли ей замену?       В ставшем невыносимым ярком свете свечей граф Мизьер посмотрел прямо на него. Увидел.       — Ох, что вы, — забормотал Бишоф, хлопнув Эрвина по плечу. — Однако позвольте представить вам этого многообещающего молодого человека…

***

      Бишоф неизменно держался рядом: в какой-то момент его присутствие из назойливого превратилось в отдушину. А может, Эрвин просто потонул бы в этом человеческом скопище, измельчал и затерялся, если бы не вовремя опущенная на его плечо рука. Уловив настроение, Бишоф вывел его из центральной залы прямо в банкетную: столы ломились от мяса, гарниров, закусок и десертов — военные нечасто видели такую роскошь. Точнее никогда. Мясо само по себе редкость, а мясо в таких количествах казалось расточительством. Эрвин так и замер рядом со столом, борясь с желанием что-нибудь попробовать и моральной стороной вопроса. Правильно ли в его положении? Сможет ли он потом простить себе?..       Раздался мягкий смешок:       — Бишоф! Вот вы где.       Рядом с ними вдруг вырос высокий молодой человек: с живыми серыми глазами и приятной широкой улыбкой — поставил на банкетный стол два полных бокала.       Гражданский.       Со сверстниками Эрвина еще не знакомили: как говорил Бишоф — «люди не того калибра» и «мы же не из Военной полиции».       — О, граф, — Бишоф развернулся и приветственно развел руки, прежде чем протянуть ладонь для рукопожатия, — звучит так, словно вы с ног сбились в поисках моего общества, я польщен.       — Благодарите нашу ласточку, — он довольно рассмеялся, и тут, наконец-то, увидел Эрвина. — Ох, где мои манеры.       Договорить незнакомец не успел.       — Господа, — отозвался справа знакомый голос, — доброго вечера.       Они повернулись на звук синхронно: Матильда Фирмин мягко вошла в поле их зрения, стала его фокусом. На ней больше не было строгой блузы и брошки, но остались пышные рукава: наискось перетянутая плотной блестящей тканью, Матильда казалась худее, а тяжелая замысловатая прическа делала шею тоньше. Руки в белоснежных перчатках сжимали веер в тон платья — черный с золотым. Она качнула головой: подпрыгнули короткие кудри челки, мелькнули неизвестные желтые цветы в волосах. Напряглись на мгновение остро проступившие жилы на шее.       — Я полагала, вы будете в обществе леди Алисы, — неторопливо обратилась она к Бишофу.       В его сторону не взглянула.       — Леди Фирмин, — тот не растерялся и сделал шаг в сторону, соблюдая этикет, — позвольте представить вам господина Смита.       Матильда развернулась: их взгляды зацепились друг за друга сухими ветками, и Эрвин впервые хорошенько ее разглядел, словно видел впервые. Такой: незнакомой, знатной, закованной в дорогие ткани и украшения и похожей на королевскую бабочку. Она протянула правую руку, словно подвела черту: они больше не разговаривали на равных.       Эрвин осторожно сжал тонкие пальцы. В свете зала ее глаза показались совсем черными, как уголь. Выдохнул. Теперь он знал, что делать.       — Очарован.       Стоило перевести взгляд на молодого человека, как дышать стало легче.       — Добро пожаловать в Митру, — тот легкомысленно улыбнулся и протянул руку следом. — Эмиль Лобов.       Рукопожатие оказалось на удивление крепким.       — Эрвин Смит.       Эмиль покосился на Матильду — его взгляд смягчился, стал почти заискивающим — а потом задорно поддел Бишофа:       — Ох, давно я не видел таких серьезных юношей, — смех младшего Лобова на удивление приятно звучал, пока он не перешел на третье лицо. — Где вы его откопали?       Эрвин повел плечами, вежливо сцепил руки за спиной. Покосился на Бишофа: ну и где его откопали?       — Думаю, выезжай вы за пределы столицы, нашли бы для себя массу увлекательных вещей и свежих знакомств, — незамедлительно нашелся тот и подкрепил свое высказывание глотком вина.       — Вы же знаете, я всегда при отце, все последние несколько заседаний, — Эмиль едва скривился, но унывать не стал. — А вы что, Смит? Интересуетесь политикой?       — Вполне. Без этого знания довольно тяжело в наше время.       — Отлично сказано.       Эрвин украдкой взглянул на Матильду: она сосредоточенно наблюдала за разговором, но молчала. Странно, хоть он и не успел соскучится по метким комментариям, ведь Бишоп с лихвой отпускал их весь вечер. Провела вдруг коротко кончиком веера по лбу.       «На нас смотрят».       — Господин Смит военный, — Бишоп как раз вернулся в разговор.       Эмиль заметно оживился.       — Вы из Военной полиции?       — Я принадлежу к Разведкорпусу.       — Надо же, вижу разведчика впервые.       Лобов смерил его любознательным взглядом с головы до пят: так смотрят на скотину, отправляемую на убой. Для богатого мальчишки, наверное, так и есть. Он тронул Матильду плечом.       — Сегодня твой счастливый день, — он непринужденно перехватил ее ладонь, взяв под руку, и пояснил: — Леди не дает покоя грядущая экспедиция.       — Я вполне могу озвучить свою точку зрения самостоятельно, — вот теперь Эрвин узнал ее, — но благодарю за заботу.       Невольно вспомнились слова Бишофа о грядущей вылазке. Так чего же ей стоило уговорить Лобовых? Матильда поймала его взгляд:       — Вы, верно, считаете подобные разговоры не подобающими в обществе дамы?       — Мы ваши покорные слуги на этот вечер, моя милая, — откликнулся Бишоф вместо него.       — Вас интересует миссия разведки?       Эрвин так и не понял, зачем это спросил. Матильда качнула головой, сосредоточила на нем, наконец, свое внимание.       — Как и многих из нас.       — Верно, — вклинился Лобов, и Эрвин едва удержался от раздраженного вздоха, — удачных же экспедиций лет пятьдесят как не случалось? Но, тем не менее, мы все надеемся на хоть какой-нибудь успех.       Теперь его улыбка больше походила на оскал. Что ж, консерваторы показывали свое истинное лицо. Уголки губ дернулись вверх.       — Тронут.       — Как высоки шансы? — лицо ее осталось непроницаемым.       Некстати вспомнилось письмо: он ведь так и не ответил. Впрочем, на этот вопрос ответ у него имелся.       — Если план командующего Шадиса верен, мы можем расширить зону влияния человечества на еще один опорный пункт.       Светлые брови задумчиво нахмурились, но она не отступила:       — Планируете расширяться на восток или запад?       — Это мне, увы, неизвестно, — почему Матильда спросила именно об этом? — Установка одного пункта из-за нападений титанов — большой труд сам по себе.       Лобов хмыкнул и едва закатил глаза, поворачиваясь к ней. Положил ладонь поверх ее, предупреждающе сжал.       — Ну что ты, — начал он ласково, словно уговаривал ребенка, — им же не четвертую стену строить, да простит меня преподобный. Или хочешь, чтоб ее назвали твоим именем?       Повисло молчание, как бывает перед разрядом молнии: Эрвин ощутил что-то похожее на раздражение в ее взгляде, который она устремила, не глядя на Лобова, куда-то между его бровей.       — В таком случае разве не стоит…       Матильда замолчала на полуслове, ограничившись кивком головы. Эмиль перехватил направление ее взгляда и заметно побледнел.       — О, вижу к нам движутся неприятности, — с его губ сорвался нервный смешок.       Бишоф тут же удивленно закрутил головой, явно расстроенный тем, что мысль не получила продолжения: видимо алкоголь раззадоривал в нем азартную жилку печатника, иначе Эрвин это объяснить не мог.       — Что вы имеете ввиду? — он чуть вытянул шею, высматривая что-то в толпе. – Ах, вижу повторно поздравлять вас с помолвкой еще рано: старого орла вы так и не победили.       Эмиль сконфуженно улыбнулся, наклонившись к Матильде, что-то шепнул — Эрвин рассмотрел на ее левой руке тонкое ажурное кольцо. Она что-то показала ему веером — совсем мимолетно, но Эрвин не смог вспомнить, что это означало.       — Прошу нас простить, Бишоф, Смит, — слова донеслись приглушенно, Лобов едва поклонился, увлекая ее прочь от столов в бальную залу, — но этот танец мы пропустить не намерены.       Матильда Фирмин едва нахмурилась, а потом улыбнулась, словно извинялась:       — Хорошего вечера.       Зашуршал шлейф, и под руку с Эмилем Лобовым она покинула их общество, растворившись среди шума и людей.       Веер в ее левой руке был открыт.       — Не ловите же ворон, — Бишоф хлопнул его по плечу.       Эрвин сморгнул оцепенение, развернулся: его провожатый явно куда-то торопился, видимо, дальше в анфиладу, но минутного промедления оказалось достаточно.       Тогда он почувствовал чужой взгляд на собственном загривке. Бишоф замер, прекратив попытки к перегруппировке, едва развернул Эрвина за плечо, чтобы в толпе разглядеть его: человека, шедшего им навстречу.       Высокий, статный и лишенный светской ленцы: в пожилом мужчине угадывался бывший военный старой закалки, словно готовый к броску зверь. По спине прошелся холодок, который в любой другой момент Эрвин принял бы за азарт. Острый точеный профиль был незнаком, но в нем угадывалось что-то тревожно-хищное — он оглядывал их с Бишофом придирчиво и недобро. Отсутствие усов молодило, но слепящая седина не скрывала возраста. Бишоф сухо сглотнул.       За весь вечер он ни разу не выказывал настолько видимого дискомфорта — интуиция тут же забила тревогу. Эрвин чуть склонился было спросить, кто это, но незнакомец почти молниеносно пересек людской поток, лишая любой возможности увильнуть. Бишоф приосанился, мигом взяв себя в руки, едва поклонился, Эрвин незамедлительно последовал его примеру.       — Лорд Иносенсио.       От внезапного осознания Эрвин выдохнул носом.       — Бишоф, — он говорил на удивление плавно, несвойственно военному. — Вы сегодня популярнее обычного. Дети не успели вам досадить?       Эрвин читал о нем. О той экспедиции, поставившей на кон будущее Разведкорпуса. В Военной полиции о Хави Иносенсио не знал только ленивый; Разведчики учили его имя за дверями аудитории.       А он все это время…       — Отнюдь, — чересчур жизнерадостный голос Бишофа вырвал из размышлений. — Я, как видите, сегодня не обделен компанией. Лорд Иносенсио, позвольте представить, господин Смит из…       — Мне прекрасно известно, откуда он, — красивое лицо вдруг скривилось, но Эрвина взглядом не удостоили: — Что он делает с вами — вопрос гораздо более увлекательный, не находите?       Внутри что-то протестующе кольнуло.       — Господин Бишоф любезно согласился быть моим сопровождающим, — он не стал отмалчиваться.       За что его наградили вниманием: Иносенсио едва развернул голову и сощурил пронзительно-голубые глаза.       — Давайте опустим трагикомедию, — уголки его губ очень знакомо дернулись вниз, а рука поднялась в снисходительном жесте: — Хотя, признаю, разведчики всегда отличались отменной выдержкой. И умением, как тараканы, появляться из любых щелей.       Эрвин ответил улыбкой.       — Благодарю.       — Что ж, раз с любезностями покончено, — он полоснул Эрвина воистину ледяным взглядом, — вижу, с моей внучкой вы уже знакомы.

***

      Бишоф благородно пожертвовал собой: предлог отослать Эрвина вышел надуманным, но убедительным, и он спас от лишних ненужных расспросов. Хави Иносенсио колол словами, как ядовитой шпагой, и одно только это вызывало странное восхищение — Эрвин предпочел бы слушать, а не обороняться.       По анфиладе он выскользнул к бальной зале, где ютились остатки реформаторов: кроме семейств Фирмин и Бишоф, где-то обретался Юстас Бурже, но говорить с человеком, отмывающим деньги военных, Эрвин желанием не горел. Остальные же оставались недостижимы без провожатого, способного представить. Поведя плечами, он двинулся в обход танцующих, чтобы попасть в правое крыло без необходимости снова встречаться с теми, от кого сбежал: предоставленный сам себе, Эрвин начинал скучать. Через приглушенные разговоры и смех слышался шорох ткани и цоканье каблуки: высматривать знакомые лица лишний раз незачем, лучше проскользнуть куда-то, где он сможет остаться наедине со своими мыслями. Те встревоженными осами мешали выработать четкую стратегию, план — от духоты постоянно хотелось то ослабить шейный платок, то пить.       С жаждой следовало разобраться в первую очередь.       Эрвин без труда нашел банкетную залу, стоически прошел мимо дивно пахнущих мясных деликатесов, потянулся к ближайшему подносу, ловко выхватив бокал вина. Втянул носом воздух ради интереса — великим дегустатором по праву оставался Майк. Жаль он не мог присутствовать. Да и вряд ли захотел бы.       Дыхание необходимо выровнять, а взгляд сосредоточить: ни Иносенсио, ни Бишофа, ни даже Лобова в поле зрения не оказалось — только неизвестные ему люди и стайки смешливых девушек в воздушных светлых платьях. Никто не обращал внимания, словно он — невидимка. Эрвин выдохнул: к такому ему не привыкать. Константа, из которой он пытался вытащить себя за уши, ради простой и понятной цели. Ради мечты.       Даже если это означало сломать себя.       — Полагаю, мою просьбу вы пропустили мимо ушей.       Эрвин моргнул и замер, не решаясь пригубить вино, теперь, когда он снова не предоставлен сам себе. Он мимолетно скользнул взглядом по светлой макушке, к бровям и темным глазам. И когда только успела подкрасться? Неужели настолько рассеялось внимание? Крылья его носа возмущенно дрогнули.       — Прошу прощения?       — Да, лучше попросите, — Матильда совершенно не поменялась в лице и приняла с подноса аналогичный фужер, а в ее голосе прозвучал усталый укор: — Чтобы поговорить, мне пришлось пообещать кузине, что вы с ней потанцуете.       Зал неожиданно сжался и словно придавил к холодному мраморному полу. Отлично: только этого не хватало.       — И кто бы это могла быть?       — Манон Иносенсио, — она вздохнула, едва качнув веером в нужную сторону. — Прелестная хохотушка по левую сторону стола с розами, темные кудри, лазурное платье. Без ума от военных.       Эрвин неверяще усмехнулся и вино все-таки пригубил. Для храбрости.       — Хотите, чтобы ваш досточтимый дед меня освежевал?       — Вы пережили разговор с ним. Это само по себе достойно уважения.       Ему почудились нотки гордости: но за кого? С Матильдой Фирмин нельзя понять этого наверняка. Свечи смягчили и позолотили щеки и плечи, и она перестала казаться враждебной: напротив, двигалась и говорила так легко, словно родилась в этом черно-чайном платье с замысловатой отделкой. Строгая сосредоточенная девочка в простой темной юбке уступила место кому-то иному, неизвестному, — и это ненадолго перестало отталкивать. Матильда не сверлила его взглядом, не осуждала и ничего не требовала; чуть устало и со знанием дела оглядывала зал — ее расслабленность передалась и ему. Эрвин вздохнул свободнее и все же решил поинтересоваться:       — Вас не будут искать?       — Будут, конечно, — она уверенно взглянула снизу вверх, и уголки ее губ ободряюще приподнялись. — Но пара минут есть.       Она замолчала на мгновение, покрутила ножку бокала.       — Если будет угодно.       Повисла пауза: Эрвин только успел кивнуть. Он бы, конечно, предпочел тишину — это осознание прошибло молнией — и испытал подобие благодарности, что ей не пришло в голову сходу засыпать вопросами. Нет, Матильда дала каждому из них немного насладится вином и дождалась приглашающего, едва слышного выдоха.       — Как вам вечер? — тон ее голоса ненадолго смягчился, а может, это всего лишь вежливость. — Бишоф сказал, вы справляетесь отлично.       — Он преувеличивает.       — Как и любой печатник. И все же?       Эрвин посмотрел вперед, туда, где под музыку довольно кружились танцующие пары. Вихрь ярких красок, света и вежливых улыбок. Что он мог сказать о них?       Это были люди. Баснословно богатые, порочные и безразличные к происходящему за пределами Сины... Люди. От этой мысли саднило где-то в области сердца: насколько проще представлять сильных мира сего далекими и чужими, непонятными и враждебными, чем видеть их простоту и мелочность. Разве рождение давало им право стоять выше простых горожан? Разве они использовали свой статус и деньги, чтобы помогать слабым?       Человечество прожило за стенами почти сотню лет. Так кто же виноват, что оно не могло процветать?       Наверное, он не следил за лицом: в ее нарочито скучающем взгляде что-то переменилось, проскользнул оттенок молчаливого понимания. Она поставила бокал и перестала улыбаться, оглядывая зал.       — Не все такие.       Прозвучало не очень убедительно. Эрвин медленно выдохнул, справляясь с наваждением:       — Не горю желанием спорить.       В конце концов правда оставалась неизменной: только перед лицом общего врага стирались границы, сословия, рамки приличий и здравого смысла. Перед титанами все равны. Равны и беспомощны.       Он повел плечами. Матильда выпрямилась, уставилась куда-то в его шею, чтобы не задирать голову, ненадолго прикрыла глаза, словно собиралась с духом.       — Мы учились быть такими с малолетства, а вас кинули в это как ребенка в реку, — она посмотрела на него пронзительно прямо, без утайки. — Я была против.       Эрвин не выдержал и покосился на ее пальцы, нервно сжавшие веер. Она… извинялась?       — И все же?       — Отец настоял, — Матильда поджала губы, отводя взгляд. — Я готовилась к своему первому выходу в свет почти год. Вам пришлось освоить все за несколько месяцев.       — Сколько вам было?       Вздохнула.       — Одиннадцать.       Как в кадетском корпусе. Он вспомнил новобранцев, голодных и напуганных, на плацу перед инструктором. В чем заключалась разница между ними? Каждый учился своему этикету. Кто-то поднимал ружье, а кто-то веер. Все они, в сущности, были детьми.       — Это жестоко.       — Мое рождение предопределило, к какому миру я отношусь, — назидательно одернула она. — Вы же пытаетесь залезть в глотку к зверю по собственному желанию. Похвально, но не ожидайте, что я буду вас жалеть.       Впервые за вечер Эрвин усмехнулся. Конечно же.       — Не смел и надеяться.       Она нахмурилась было, но вдруг уступила:       — Если бы я попала за стены, то погибла бы в ту же минуту, — Эрвин рвано выдохнул и насупился. — По сравнению с этим, вы справляетесь недурно.       Потребовались все силы, чтобы не представить, как гигантская челюсть перекусывает ее надвое, но он все равно проиграл. Слишком ярко, слишком правдоподобно. Эрвин нахмурился, коснувшись переносицы, хрустнула перчатка. Желал ли он каждому познать тот ужас, что неминуемо ждал за стеной?       Нет. Нет, нет.       — Пора.       Он ухватился за ее голос, как за соломинку, вернулся обратно в зал. Вокруг снова раздался гвалт голосов и звон посуды, топот ног и звуки оркестра. Он все еще в театре, окруженный удушающим запахом лилий и ладана, вдали от…       — …иначе кузина решит, что я отбиваю потенциальную любовь всей ее жизни.       Пальцы на мгновение невесомо коснулись его локтя, и Эрвин беспомощно взглянул ей в след, так ничего и не сказав.       — Мужайтесь, — она ободряюще улыбнулась, прежде чем исчезнуть, — вечер подходит к концу.

***

      Танцевать не было никакого желания, но выхода не оставалось.       Эрвин выждал положенное время: так условились, не раньше пятого танца — но его оказалось ничтожно мало. Бишоф помогал как мог и советом, и делом; водил его по залам, рассказывая кого из юных девиц не зазорно пригласить на большой круг или на малую форму. Похожие друг на друга светлые платья и блестящие в волосах украшения слились в одно искрящееся месиво, и он с куда большим интересом пожимал чужие руки, запоминая фамилии и титулы, нежели выискивал с кем бы закружиться в центре зала.       Бишоф потерял всякое терпение в районе десерта, и Эрвину пришлось выбирать между «уважением к старику» и «гневом патронессы» — безусловно предпочтительнее первое.       Девушки, к которым они порой подходили, без труда определяли военных по выправке — так с их помощью Эрвин обнаружил трех молоденьких офицеров Военной полиции. Держались почти смешно, чем вызвали у Бишофа приступ цинизма: сколько таких вот пчел я уже повидал, молодой человек, сказать страшно! Посмотрите, грудь колесом, словно он в охране короля. Никогда так не пыжтесь, умоляю, это отпугивает дам. Кстати о них…       Видимо дамы находили в нем какую-то загадку: смущенно улыбались, пряча лицо за веером, удивлялись и задавали уйму одинаковых вопросов, ответы на которые он уже вызубрил. Но собственная досада, точно пиявка, лишала общение всяческой искры. Дамы записывали его на восьмой, десятый танец, а он то и дело оглядывался то на раздобревшего Бишофа, то пытался высмотреть что-то в пятнах красок в бального зала.       — Это танец, а не экзекуция, — пожурил Бишоф, и, наконец, предоставил Эрвина самому себе. Манон Иносенсио он нашел без всякого труда — она ждала уже ждала его, видимо, Матильда наколдовала, — «очаровательное создание в лазурном платье, абсолютная противоположность кузине». Грянули скрипки, и она едва вытянула шею, едва заметно переминаясь с ноги на ногу.       Эрвин отрепетировано предложил ей руку, глядя вперед: если представить, что бальный зал всего лишь поле боя, такое же как и любое другое, то ни чужой восторженный взгляд, ни робкая улыбка, ни дрожащие пальцы уже не способны взволновать. Он выбрал удобный момент и повел ее за собой, вовлекая в танцующий круг. Первый шаг оказался легким, а потом он оказался с ней лицом к лицу.       Действительно противоположность.       Некстати вспомнилось старое фортепиано в летнем доме, ритмичные хлопки в ладоши и надоедливый отсчет тактов. Нахмуренные светлые брови и «вы слишком зажаты», бесконечные круги по паркету и смена партнеров. Пожалуй, Матильда Фирмин оказалась к нему за те четыре дня едва ли не строже, чем военные экзаменаторы, заставляя отрабатывать фигуры до изнеможения. Что само по себе удивительно. В голове воспоминанием отозвался ее решительный голос: «Завяжите ему глаза».       Адель тогда раздобыла где-то шелковый платок, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы плотно завязать узел ему на затылке.       Так мир погрузился во тьму: Эрвин зажмурился, послушно призывая на помощь воображение, и не слышал ничего, кроме собственного тяжелого дыхания и оглушительного сердцебиения.       Верно, его сердце билось ради человечества, ради правды отца, ради…       А потом Мари вложила свою маленькую ладонь в его. Зазвучал первый такт музыки, и ее медные кудри качнулись, а взгляд стал настолько мягким и доверчивым, что у Эрвина кольнуло сердце. Он, сам от себя не ожидая, повел ее легко, нежно, а она последовала, невесомо касаясь пола — слышался только шорох платья, — он придерживал ее пальцы как лепестки хрупкого редкого цветка.       Мари улыбалась: она всегда мечтала танцевать, по большому секрету, доверенному в один из муторных осенних вечеров после работы. Они собирались на танцы с девочками, и она переживала, получится ли, ведь ноги иногда — представляешь, да? — по-дурацки заплетались. А Эрвин сказал тогда и оказался прав — она танцевала превосходно. Да и у него исчезла военная выправка, свинцовые ноги послушались: музыка обволокла их словно теплая вода, укачала и очаровала — сколько кругов по залу они тогда сделали? Два? Двадцать два?       Имели ли числа хоть какое-то значение, когда он не видел ничего, кроме ее искрящихся теплотой зеленых глаз, улыбки и рассыпанных по щекам веснушек?       Музыка сменилась, и они взмахнули руками, словно птицы, мягко раскрывая ладони и соединяя пальцы в замысловатом танце: будто знали, что нужно делать. Это мгновение длилось вечно: пока их теплые руки сплелись и не отдалялись, пока он держал ее, скрытую от внешнего мира и времени, в робком объятии танца. Пока он снова не обрел способность видеть. Слышать. Чувствовать.       Кажется, тогда Матильда его похвалила.       — Это ваш первый танец? — голос Манон вывел его из оцепенения и вернул в реальность.       Он ощутил свое тело неожиданно остро: жесткие руки, зажатая спина. Ясно поймал этот наивный взгляд, как у той девочки с русой косичкой. Чересчур.       — Так точно.       Она легко рассмеялась, а Эрвин вежливо улыбнулся в ответ, глубоко вздохнул и мимолетно прикрыл глаза.       И тогда зал снова исчез.