(За)помнишь?

ஐﻬ

      — Ты помнишь, как мы впервые встретились? — у тебя на губах змеится улыбка, и ты крепче стискиваешь мою ладонь в своей руке. — Ты тогда навернулась с качелей и сломала руку. Ты ревела настолько громко, что я хотела подойти и ударить тебя.       — Ты почти это и сделала, когда схватила меня за сломанное предплечье, — мы идем бок о бок, потому что конец августа выдался ветреным, ощущалось это особенно ночью. Мелкий дождь тихо отстукивает на наших головах свой ритм. Ты теплая. — Да-а, я помню. Ты тогда еще сидела и ждала меня возле больницы, а потом угостила целой горстью мармелада!       — Я не умею извиняться, и ты об этом знаешь, — я улыбаюсь, вторя твоей улыбке.       — Конечно.       Ты сказала, что это твой последний день здесь: завтрашним утром твой поезд увезет тебя от меня навсегда. Ты так и сказала — н-а-в-с-е-г-д-а. Ты не признавалась мне, но я знаю, что уезжаешь ты из-за него. Он тебе дороже меня, не так ли? Я глотаю обиду, не позволяя вопросам испортить эту ночь.       Мы идем по направлению к той самой площадке, где все и началось. Тебе хочется, чтобы начало и конец были в одном месте. Ветер забирается в мой капюшон, надувая его, как парашют.       — Помнишь, у меня гипс был весь в твоих рисунках, — ты идешь неуверенной походкой, тебя слегка покачивает из стороны в сторону. Если бы здесь был кто-то, кроме нас, то он бы принял нас за пьяниц. По крайней мере, тебя точно.       — Да. Ты еще обиделась на меня тогда, когда пёс вышел косоглазым. А потом я закрасила ему глаза и сделала из них очки. Ты гордилась этим псом на своем гипсе больше, чем всеми остальными рисунками. Ты называла это гуд-дог, — я отвожу от тебя взгляд, только чтобы вглядеться в очертания твоего дома. Вот оно — четырехэтажное здание с грязно-телесными стенами и давно забытыми окнами. Через пару минут ты зайдешь туда, и мы больше не встретимся.       Н-и-к-о-г-д-а.       Мы останавливаемся на площадке и садимся на качели. Ты со смехом занимаешь левую — с которой все и началось.       Я хочу обсудить всё — всё, что связано с будущим, а не прошлым. Я не хочу вспоминать то, что я знаю наизусть, я хочу узнать то, что ты пытаешься от меня скрыть. Я хочу знать все причины, почему ты выбрала его, а не меня, хочу знать ответы на все свои вопросы. Но ты будешь злиться, ведь так?       — Ты была ужасным ребенком, — на такое утверждение ты лишь отталкиваешься от земли ногами, медленно раскачиваясь. Раздается тихий скрип от цепей, которые никто никогда не смазывал. Они скрипели точно так же и пять, и десять лет назад и, кажется, будут скрипеть так еще лет двадцать. Скрип, пауза, скрип. — В восьмом классе на первое сентября ты пришла с синими волосами. Кажется, директриса хотела убить тебя взглядом.       — Да ладно тебе, у меня же были белые банты! Я думала, она не заметит изменения во мне, — я повторяю за тобой: тоже начинаю раскачиваться. Мой скрип писклявее и тише твоего. Мы качаемся, будто нам не восемнадцать, а только семь. — Она просто завидовала, что я могу покрасить себе волосы в синий, а она — нет.       — Синий тебе не шёл, — признаюсь я. — Каштановые привычнее видеть.       — Ты так считаешь? — ты берешь одну из прядей и задумчиво перебираешь между пальцами. — И все же, надо будет снова покраситься.       — Как знаешь.       Ты различаешь в моих словах обиду — ты никогда не прислушивалась к моему мнению. Я чувствую твои виноватые глаза на себе, но качающиеся качели не позволяют мне полноценно встретиться с твоим взглядом.       Остается скрипеть только одна качель. Ты останавливаешься и встаешь на ноги. Я, словно твоя тень, повторяю твое действие.       — Ну что же…       — Лер, можно один вопрос? — я прерываю тебя, даже не пробуя посмотреть в твои глаза. Ты переминаешься с ноги на ногу.       — Ты его уже задала, — ты смеешься: слишком натянуто, неживо. Ты знаешь, какой будет вопрос, или предполагаешь. Тебе не хочется его слышать, ты пытаешься шутить. Мне не нравится твоя несерьезность, потому что потом она переходит в гнев. — Задавай, конечно.       — Почему он, Лер? Почему ты предпочла его мне? — я встречаюсь с твоими глазами. С ледяными и строгими. Сегодня ты очень скоро достигла злости.       — Потому что он мне выгоден, — ты выплевываешь мне это со всем ядом внутри тебя, мол, «Довольна? Я сказала это». — Ему нужна я, мне нужны его деньги, все просто.       — То есть ты шлюха? — я знаю, что ты хочешь меня ударить. Я знаю, что тебе хочется развернуться и уйти. Но если это последняя наша встреча, то почему бы не поговорить?       — Шлюхи продают свое тело, а я продаю ему любовь. Это разные вещи, Маш, и ты — как никто лучше — знаешь это, — первый нож в предплечье: больно, но терпимо. Помнишь, как мы поругались и ты рассказала почти всем моим друзьям, что я переспала с каким-то мужчиной за деньги.       — Разве ты предпочтешь любви деньги? Разве…       — Нет, Маш, всё. Прекрати, — ты отворачиваешься от меня, тяжело вздыхая. Я больше не чувствую от тебя тепла. Ты холодная и злая. — Всё ведь так хорошо начиналось, зачем ты только все портишь? Неужели не можешь замолчать? Или тебе так нравится отбивать моих парней? —помнишь, как я отговорила тебя идти с тем парнем из десятого на свидание, а сама-то через пару часов встретилась с ним. Нож в спину. Неужели тебе все еще обидно?       — Да не парни мне нужны были, мне нужна была ты. Я люблю тебя, Лер. И никогда не пыталась испортить тебе жизнь, и никогда не пыталась отбить у тебя парней. Я всегда хотела только помочь, — я говорю это на одном выдохе. Все мои ожидания не оправдываются: я не чувствую страха, я не боюсь, я не переживаю. Я принимаю это так, как должна. Как принимает казнь осужденный, который сам признался в своей вине.       Ты молчишь. Я слышу твое тяжелое дыхание и вижу, как ты судорожно сжимаешь руки. Неужели ты сомневаешься? Неужели…       — Я знала об этом, — наконец говоришь ты. — Ты тогда напилась, и пока я тащила тебя до дому, ты рассказала мне все. — Сердце пропускает неуверенный удар, сбивая весь ритм. Я смотрю на тебя. Ты смотришь на свой дом. — Я не такая. Я не больная, понимаешь? — Нож в самое сердце. О, ты точно знаешь, как сделать мне больно. — Даже если бы мне поставили выбор между «никогда не быть любимой» и твоей любовью, я бы лучше была совсем без любви, — ты усмехаешься: так едко и противно. Ты ли та Лера, которую я знала всю жизнь? Ты ли Лера, которая всегда подставляла свое плечо, которой я сама подставляла свое плечо? Если здесь и есть кто мерзкий, то это только ты. — Я продаю свою любовь ему и получаю за это плюсы, а если бы я полюбила тебя, то получило бы одно клеймо «лесбиянки». Прости, но ты хорошая только как подруга. И все равно ты больше никогда ей не будешь.       — Да. Потому что ты продаешь себя и не являешься при этом шлюхой, — я киваю головой. Когда всё пошло трещинами? Когда я отказалась идти вместе с тобой на дискотеку, и ты не смогла потанцевать с парнем, который тебе нравится? Когда ты решила подшутить надо мной, испортив мое сочинение по русскому? Когда из-за тебя меня поставили на учет в полиции? — Я с такими не вожусь.       — Я тоже не вожусь с лесбиянками.       И мы расходимся, даже не попрощавшись. Нам это не надо теперь, не так ли? Я знала, что мы поссоримся, я знала, что не сдержусь и вновь всё испорчу. Но я не могла жить в неведении, я не могла жить с вечным грузом вопроса на своей шее. И пусть ты больше никогда не напишешь мне, никогда не позвонишь. Я простилась с обеими Лерами: с той, которая сломала руку, и той, которая назвала меня уродкой.       Я тебя не нужна. Ты мне не нужна. Скрип, пауза, скрип. Стоит снести эти качели. Стоит избавиться от нашего начала и конца. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Так зачем нам одно начало и один конец?       Ты помнишь всё связанное со мной, так же как и я помню всё связанное с тобой. Но запомнишь ты последний наш разговор или захочешь навсегда стереть его из памяти?       Я включаю телефон и нахожу твой номер в списке контактов. Недолго думая, блокирую тебя.       Шлюха.

ஐﻬ