Ритуал

Марк ненавидел ритуалы, устоявшиеся в футбольном мире. За долгие годы своей карьеры он не раз побывал на них и в качестве победителя, когда вроде бы все не так плохо, но ты все равно вынужден подчиняться правилам и законам, написанным кем-то свыше, и в качестве проигравшего, когда ты не по своей воле оказываешься в полной власти другого человека. И в обоих случаях он мог бы поспорить, что это было самое мерзкое и унизительное, с чем ему приходилось когда-либо сталкиваться. Традиция этих ритуалов зародилась еще несколько веков назад и с тех пор не претерпела практических никаких изменений, поэтому было совсем не удивительно, что большинство проводившихся ритуалов отличалось низменной жестокостью и грубой силой. И тут нужно было признаться, тер Штегену еще повезло, потому что никто из его соперников, выступавших в качестве победителей, не пытался его специально травмировать или покалечить. Даже игроки «Реала» относились к нему более чем лояльно, хотя, вероятно, все дело было в том, с кем именно ему приходилось встречаться на ритуалах. Потому что судьба, оказавшаяся благосклонной к нему, отвела его и от Рамоса, и от Карвахаля, и от остальных ублюдков, любивших поглумиться над проигравшим соперником. Вместо них ему достался адекватный Навас, к которому он всегда испытывал лишь уважение, равнодушно-отстраненный Модрич, который, очевидно, как и он сам, не получал никакого удовольствия от того, что происходило за закрытой дверью незнакомого номера, и Тони. Про него, в общем-то, и говорить было не за чем, если вспомнить, что они играли вместе в сборной. Однако несмотря на то что до этого ему не без удачи удавалось избежать самых грязных и мерзких проявлений этой древней традиции, Марк-Андре своего мнения относительно всего происходящего так и не изменил. Все это по-прежнему вызывало отвращение и оставляло неприятный осадок на душе. На его счастье, шанс оказаться быть выбранным на ритуал был недостаточно велик, чтобы об этом можно было серьезно беспокоиться, поскольку в жребии участие принимали все игроки проигравшей команды, которые были заявлены на этот матч. То есть приблизительно шанс составлял одну двадцатую или, может быть, даже еще меньше. В любом случае Марк-Андре не придавал этим цифрам никакого значения, потому что результат жеребьевки зависел исключительно от везения, которое, хоть и преследовало его по жизни, иногда все же покидало голкипера, заставляя вновь проходить через это. Порой он ловил себя на мысли, что действительно завидует Жерару, который относился к ритуалам как к какому-то забавному развлечению и всегда умел извлечь из этого выгоду для себя. Пике не был достаточно везучим, так что обязанность представлять команду в той или иной роли выпадала ему довольно часто, гораздо чаще, чем кому-либо еще в их команде, но у него никогда не было с этим проблем. Зато они, вероятно, были у тех, кому «повезло» оказаться его жертвой. Честно говоря, Марк-Андре искренне надеялся никогда не оказаться на их месте, хотя рациональная часть разума прекрасно понимала, что Жери не сделал бы ему ничего плохого, учитывая, что они были довольно близкими друзьями. Пике, конечно, мог бы полным мудаком с чужими ему людьми, но это никогда не относилось к тем, с кем его связывали более тесные отношения. В прочем, даже здесь было свое исключение, как ни странно оказавшееся капитаном мадридского «Реала». Однако это была уже совершенно другая история. Разумеется, ритуалы проводились далеко не после каждого матча. В большинстве лиг их определяли лишь после самых важных матчей сезона. Так, например, в ла лиге основным матчем было, очевидно, Эль Классико. Помимо него, поводом для ритуалов служили всех матчи между командами первой четверки. В остальных же случаях все решалось индивидуально. Разгромные поражения, независимо от статусов обеих команд, также очень часто заканчивались ритуалом. Часто, однако не всегда. Во всяком случае именно в рамках лиги или кубка, тогда как в лиге чемпионов правила могли очень сильно отличаться. *** Однако в этот раз ни у кого не оставалось никаких сомнений в том, что ритуал состоится. Четвертьфинальный матч лиги чемпионов обернулся для «Барселоны» настоящей катастрофой. Еще в первом тайме стало очевидно, что команда была совершенно не готова к игре, но после перерыва, кажется, все стало только хуже. В конце концов этот матч закончился с абсолютно неприличным счетом и позорным поражением, которое еще не скоро получится забыть. Если вообще получится когда-нибудь. Однако если стереть этот матч из памяти есть хоть какие-то шансы, то вот из футбольной истории — никогда. Возвращаясь вместе с остальными в раздевалку, Марк-Андре чувствовал себя как никогда уставшим и опустошенным. Он не чувствовал ничего, все эмоции словно в один миг исчезли, оставляя за собой пугающую холодную пустоту в огромной дыре, образовавшейся где-то под ребрами в грудной клетке. Мысли беспорядочно путались в голове, и разобрать хоть что-нибудь в этом хаосе было невозможно. Но ему и не хотелось. Где-то на фоне раздавались радостные крики и счастливый смех игроков «Баварии», праздновавших свою абсолютно заслуженную победу. Марк-Андре на них не смотрел — он шел, опустив голову и погрузившись в какое-то странное состояние отстраненности. Жерар, который шел следом, тоже был непривычно молчалив и серьезен. Кажется, он, как и вся остальная команда, до сих пор не мог поверить в то, что произошло, и это было совсем не удивительно. Едва ли хоть кто-то до начала матча мог предположить, что все закончится вот так. Реальность оказалась поражающе жестокой. Оказавшийся рядом Иван, дотянувшись, молча сжал его ладонь в своей, словно пытаясь успокоить. Правда, непонятно кого: тер Штегена, который, очевидно, еще не успел отойти от первого шока, или же самого себя. Но в любом случае это было неважно, потому что никому из них от этого легче не стало. Но Марк-Андре все-таки нашел в себе силы ответить коротким благодарным жестом, осторожно переплетая их пальцы. В раздевалке, когда они, наконец, переступили ее порог, царила непривычная мертвая тишина, и никто не осмеливался ее нарушать до тех пор, пока спустя пару минут не появился Пике. И стоило Марку лишь заметить в его руках знакомый мешок, в котором (он точно это знал) были спрятаны листки с именами всех членов команды, присутствовавших здесь, как внутри тут же что-то болезненно скрутило в нехорошем предчувствии. Пребывая в отвратительном настроении, Пике на этот раз не стал долго церемониться. — Все как раньше. Чье имя я сейчас достаю, тот идет отбывать наказание, — Жерар негромко выругался, — тьфу ты, то есть ритуал, — и окинув команду тяжелым взглядом, переспросил, — Надеюсь, всем все понятно? И в этот момент он выглядел настолько раздраженным, что никто не осмелился ему ответить. Поэтому Пике повернулся к Месси, дожидаясь разрешения начать жеребьевку. Тот ответил ему коротким кивком. — Что ж тогда приступим. Не став медлить, защитник тут же запустил руку в мешок и принялся тщательно размешивать. Стараясь быть, как можно незаметнее, тер Штеген опустил голову и крепко зажмурился, мысленно посылая сигнал куда-то в космос, чтобы на выпавшем листке оказалось любое другое имя, кроме его собственного. Марк ненавидел ритуалы с тех пор, как впервые, еще играя в Германии, оказался его участником, но сейчас, в эту секунду, он ненавидел их в несколько раз сильнее, чем обычно, потому что странное, необъяснимое предчувствие заставляло его нервничать. Это продолжалось до тех пор, пока Жерар, наконец, спустя пару минут не вытащил из мешка смятую бумажку. Быстро развернув ее, он отчетливо громко произнес: — ТЕР ШТЕГЕН. Марк тихо усмехнулся, совершенно не удивленный тому, что в самый нужный момент удача вновь отвернулась от него. Вероятно, это было достаточно справедливо после того, как ему постоянно везло раньше, но, даже понимая это, он все равно ощутил резанувшую по сердце досаду. Идти на ритуал — это то, что ему хотелось сейчас меньше всего, однако никакого выбора у него не было. Определенный при помощи жеребьевки игрок мог отказаться от ритуала только в очень редких, предусмотренных правилами, случаях. Если же это происходило по воле игрока, у которого не было веских причин для отказа, считалось, что таким образом футболист навлекает на свой клуб «проклятье». Подобные случаи крайне редко встречались, а в топ-клубах и вовсе никогда, но доходили слухи, что клуб, чей игрок отказался соблюдать дань древней традиции, на протяжении довольно долгого времени (от нескольких месяцев до целых десятилетий) преследовали неудачи. Но Марк-Андре слишком сильно любил «Барселону», чтобы допустить одну лишь мысль о том, что он мог бы отказаться. Пусть он не был уверен в том, что эти слухи были правдивыми, но проверять это на себе он точно не собирался, даже если ему совершенно не хотелось никуда идти. Он никогда не был эгоизмом и даже сейчас был готов поставить благополучие клуба превыше личных интересов. Крепко обняв на прощание Ивана, который в ответ шепнул ему на ухо тихое искреннее удачи, Марк, наконец, поднялся и, кивком головы дав понять Жерару, что все нормально (черта с два, если честно!), направился к выходу, спиной чувствуя направленные на него взгляды. Кто-то из игроков ему искренне сочувствовал, а кто-то мысленно радовался, что эта тяжелая ноша выпала на чужие плечи. И тер Штеген даже не мог осуждать их за это, потому что несколько минут назад он сам желал того же самого. Правда, ему-то как раз и не повело, но думать об этом теперь не имело никакого смысла. *** Незнакомый отель, адрес которого пришел ему в сообщении спустя пару минут, встретил его приятной прохладой и улыбкой незнакомой девушки с ресепшна, что вежливо попросила следовать за ней. Некоторое время они молча блуждали по бесконечным коридорам, прежде чем девушка завела его в достаточно просторный номер и, велев оставаться здесь, вновь исчезла за дверью. Оставшись в одиночестве, Марк устало опустился в одно из кресле, расположившихся рядом с камином, и прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. В номере было невыносимо душно: жар, который волнами исходил от камина, поднимал температуру в комнате на несколько градусов, и думать в таких условиях было практически невозможно. Спустя пару минут, почувствовав, как его начинает тянуть в сон, Марк-Андре резко поднялся и решительно направился к окну, за которым открывался потрясающий вид на утонувший в вечерних сумерках город. Уверенно дернув за ручку, он легко распахнул его настежь и сделал глубокий и жадный вдох, пропуская холодный воздух не только в номер, но и в своих легкие. Почти моментально стало легче. Однако возвращаться обратно к камину он не стал. Ее взгляд быстро скользнул по небу, в это мгновение напоминавшее смешавшуюся разноцветными красками акварель, и опустился к улицам, догоравшим в последних лучах закатного солнца. В груди что-то неприятно кольнуло, когда он совершенно случайно заметил вдали очертания того самого стадиона… Мысли в его голове невольно вернулись к событиям прошедшей игры, оставившей за собой солено-горький вкус разочарования и почти детской обиды, вяжущей язык. Провалившись в вязкое болото болезненно тяжелых воспоминаний, тер Штеген и не услышал, как тихо щелкнул замок входной двери, которая мгновением спустя медленно приоткрылась, впуская в комнату еще одного человека. А чуть погодя за его спиной раздались неторопливые шаги. Теплая ладонь осторожно, будто не желая потревожить, легла ему на плечо, а нарушивший тишину слишком знакомый голос заставил его резко вздрогнуть. — Марк? Тяжело вздохнув, он медленно обернулся. И хотя в полумраке комнаты было сложно что-либо разглядеть, он не без труда смог распознать в мелькнувшей рядом тени голкипера «Баварии». Нойер стоял от него всего в нескольких шагах и, вопреки каким-то внутренним ожиданиям Марка, совершенно не выглядел донельзя счастливым. Скорее немного уставшим. Чувствуя на себе его внимательный взгляд, Марк попытался улыбнуться в ответ, но получилось как-то нервно и совершенно неубедительно. А тяжелое напряжение, почти моментально повисшее между ними, делало этот момент еще более… неловким? Как бы он ни старался, но он никак не мог подобрать более подходящего слова, чтобы описать эту сцену, продлившуюся несколько долгих минут, прежде чем Нойер первым нарушил молчание. — Как ты? — с беспокойством в голосе спросил он, но Марк-Андре прекрасно знал, что тот делает это лишь из вежливости. Потому что у Нойера не было ни одной чертовой причины переживать о нем. — Не надо. — Что? — в глазах напротив мелькнуло искреннее недоумение. — Не надо делать вид, что тебе не все равно, — Марк раздраженно стряхнул его руку и снова отвернулся, — Потому что мы оба знаем, что это не так. Ему снова стало душно, будто бы кто-то обмотал его шею тяжелыми крепкими веревками. Или же все дело было в злости, которая, подобно спичке, на мгновение вспыхнула внутри, обдавая все тело невыносимым палящим жаром, и также быстро погасла, оставляя за собой горсть обоженного пепла. Сделав шаг вперед, он прислонился лбом к холодному стеклу и устало прикрыл глаза. Если раньше этот вечер был всего лишь катастрофой, то теперь он точно превратился в ад. Спустя несколько секунд он снова услышал тихие шаги. Нойер вновь оказался слишком близко — его спокойное дыхание опалило шею приятным теплом, а сильные руки уверенно прижали тер Штегена к широкой груди, заключая его в ловушку. Марк попытался вырваться, но на этот раз его легко удержали. — Тшш… Послушай, я знаю, как иногда может быть больно, и понимаю, что ты чувствуешь… — Ни черта ты не понимаешь! — огрызаясь, сквозь зубы прорычал тер Штеген и попробовал, извернувшись, ударить его, но тот уверенно перехватил его руку. Мануэль мягко сжал его запястье, не желая причинять боль, но пытаясь привести в чувство. — Отпусти! — Марк-Андре снова дернулся, однако и на этот раз выпутаться из кольца чужих рук ему не удалось. — Как только успокоишься, — в отличии от быстро вспылившего тер Штегена Нойер по-прежнему остается поразительно спокоен. Он несколько минут крепко удерживает его в своих руках, прежде чем Марк, наконец, затихает. Убедившись, что тот окончательно пришел в себя, Мануэль молча взял его за руку и потянул за собой, направляясь к камину. Сил сопротивляться уже не было, и Марк послушно опустился в кресло, безразлично наблюдая за тем, как Нойер устраивается рядом. Положив рюкзак себе на колени, тот принялся извлекать его содержимое на стоявший перед ними небольшой круглый столик. Так сначала появилась бутылка вина, затем два одинаковых бокала и плитка молочного шоколада. — Это? — Я просто подумал, что после сегодняшнего нам обоим стоит немного выпить. Осторожно разлив напиток по бокалам, Мануэль протянул один из них Марку. А тот, справедливо решив, что хуже уже вряд ли будет, сделал несколько коротких глотков. И нужно было отметить, вино оказалось просто потрясающим. Наслаждаясь его терпким насыщенным вкусом, мужчина неторопливо опустошил бокал. А затем еще один и еще. Наверное, этим вечером он мог бы выпить в одно горло всю бутылку, если бы Ману его так и не остановил. — На сегодня с тебя хватит, — и легко выхватил у него из рук пустой бокал. Несмотря на то что он сам же и принес вино спаивать вратаря «Барселоны» абсолютно точно не входило в его планы. Хотя ему, определенно, нравился немного опьяневший Марк-Андре: он выглядел более веселым и живым. Этот его поплывший взгляд, едва заметный румянец на щеках, чуть прикушенная нижняя губа… Случайно посмотрев, Ману так и не смог отвести взгляда: черт возьми, он был восхитительно сексуален! Низ живота обожгло знакомым приятным жаром, а в паху мгновенно потяжелело. И если в другой раз он бы, вероятно, смутился от абсурдной глупости сложившейся ситуации, то сегодня это было вовремя, если об этом вообще можно было так сказать. Они находились в номере уже почти час, но до сих пор так и не приступили к ритуалу. И отведенное время постепенно истекало, а значит, что им пора было переходить к самой важной части этого вечера. О матче, разумеется, никто из них уже и не вспоминал. Марк-Андре — потому что был слишком пьян, а Мануэль — потому что думал о гораздо более приятным вещах, которое мысленно рисовало его подсознание. Наконец, понимая, что нет смысла тянуть с этим дальше, он поднялся и медленно подошел к Марку. Опустив руку, он мягко встряхнул его за плечо и негромко, но все с тем же спокойствием, что и раньше, произнес: — Пора. Марк-Андре вздрогнул, бросил на него короткий взгляд из-под полуопущенных ресниц и, преодолевая собственную слабость, послушно поднялся. Сердце в груди, пропустив короткий удар, в волнении забилось еще чаще. Хоть он и был пьян, но все прекрасно понимал. Покачнувшись и запутавшись в собственных ногах, он едва не упал обратно, но чужие руки вовремя подхватили его, уверенно прижимая к сильному телу. Однако на этот раз контекст происходивших между ними событий имел совершенно иной градус. Марк почувствовал, как от приятного аромата чужого парфюма (кажется, это было идеальное в каждой своей нотке сочетание апельсина и вишни), закружилась голова. В комнате вновь стало невыносимо душно, только теперь вовсе не от пылающего в камине огня. Длинные пальцы осторожно коснулись его подбородка, слегка приподнимая. Их взгляды вновь встретились, и Марк-Андре вздрогнул, разглядев на дне его глаз… желание? Но задуматься об этом он не успел — теплые мягкие губы накрыли его собственные, прежде чем в охмелевшей голове успела сформироваться хоть какая-то осознанная мысль. Еще больше его поразило то, с какой требовательной настойчивостью его поцеловали. Это было странно, но в то же время невероятно возбуждающе. Не до конца понимая, что он делает, Марк ответил ему, и, кажется, именно в этот момент окончательно поплыл. Ощущение горячего языка во рту, жар прижимающегося к нему тела, торопливо изучающие прикосновения рук… Потерявшись в ощущениях, которые наполнили каждый атом его тела, он даже не сразу заметил, что оказался поваленным на широкую кровать. А когда заметил, было слишком поздно — Нойер уже опустился сверху, придавливая его к мягкой постели тяжестью своего тела. Их губы снова встретились, а языки — сплелись в упорной борьбе: каждый из них отчаянно желал взять над другим вверх… Но в этом сражении не было ни проигравших, ни победивших. Они оба в равной степени наслаждались этим, получая от этого поцелуя каждый грамм сладкого удовольствия, которое отдавалось легкой приятной дрожью в теле. И этому странному наваждению, в один миг внезапно накрывшему его сознание плотной пеленой, с каждой минутой становилось все сложнее сопротивляться. Почувствовав, что начинает задыхаться, Марк-Андре все-таки уцепился за остатки здравого разума, этим вечером утонувшего в дорогом вине и близости сильного мужского тела, сопротивляться которой было практически невозможно, и первым оторвался от его губ, пытаясь отдышаться. — Знаешь, наверное, ты мне не поверишь, — наклонившись, у самого уха прошептал Нойер, — Но мне действительно не все равно. И прежде чем Марк успел бы ему ответить, он вновь поцеловал его. Его последняя фраза еще несколько раз прозвучала в голове голкипера «Барселоны», а затем окончательно растворилась среди других воспоминаний. В любом бы другом случае он обязательно задумался о том, что именно значили его слова (а вспомнить о том, что похожие уже звучали сегодня в их диалоге, он уже вряд ли сумел бы), но только не сейчас, когда обострившиеся до предела чувства взяли вверх над поплывшим в дурмане тягучего удовольствия разумом. Широкие ладони медленно, но уверенно скользнули под тонкую ткань футболки, и Марк, выгнувшись навстречу приятным прикосновениям, хрипло застонал. — Поможешь мне? Тихо вздохнув, Марк послушно выполнил его просьбу — с трудом приподнявшись, он резко сел, позволяя ему стащить с себя футболку. Мануэль отблагодарил его коротким поцелуем в шею, который тут же заставил кожу загореться. А затем его губы лениво скользнули вниз, по изящному изгибу шеи к тонким ключицам, чуть помедлив, опустились на бледные плечи и небрежно, словно совершенно случайно, коснулись груди. Оставив на память несколько поцелуев, Мануэль неторопливо прочертил языком дорожку вниз, постепенно спускаясь от груди к плоскому животу, а оттуда, проследив губами едва заметные линии пресса, к бедрам, обтянутым плотной тканью спортивных штанов. Неохотно отстранившись, он бросил быстрый взгляд на раскрасневшееся лицо Марка, любуясь и пытаясь запомнить каждую, пусть даже самую незначительную деталь: полуприкрытые веки скрывали взгляд потемневших пьяных глаз; под тусклым светом, исходившим от камина, светлая кожа кое-где блестела мелкими каплями пота, а давно сбившееся дыхание срывалось с приоткрытых губ тихими, короткими вздохами. Расслабленный и разомлевший под его лаской Марк-Андре выглядел потрясающе соблазнительно. Поддавшись желанию, он снова коснулся его губ своими — они все еще отдавали терпким вкусом выпитого вина и легкой сладостью молочного шоколада. И Нойер мог бы поклясться, что лучшего сочетания в своей жизни не пробовал. Он целовал жадно, глубоко, уверенно, на грани сводящей с ума грубости и дотлевающей на дне души нежности, позволяя себе насладиться каждым мгновением этого момента и покорностью, открытостью своего партнера, который оказался гораздо более податлив, чем он себе представлял. Одна мысль о том, что этим вечером Марк принадлежал только ему, заставляла его задыхаться от болезненного возбуждения, скрутившего низ живота тягучей, приятной истомой. Он отдавал, но, отдавая, получал еще больше, чем мог получить принимая. Разомкнув поцелуй, Мануэль ненадолго отстранился, но лишь для того, чтобы избавить их от остатков одежды и достать из кармана тюбик со смазкой. Томительное предвкушение расплескалось внутри, смешавшись с откровенным желанием. Спустя короткое мгновение он вновь склонился над ним и, не встретив сопротивления, уверенно раздвинул коленом стройные длинные ноги. Пододвинувшись еще ближе, мужчина невесомо коснулся языком нежно-розовой головки, собирая капли выступившей смазки, а затем, довольно облизнув губы, принялся в дразнящем медленном темпе посасывать. Имея значительный опыт за спиной, Мануэль прекрасно знал, как доставить удовольствие своему партнеру — ленивые, размеренные движения языком вскоре сменились восхитительной теснотой горячего рта. Он плавно двигал головой, то принимая глубоко и умело, то лаская твердый член лишь одними губами, постепенно набирая ритм. И Марк-Андре, охотно вскидывая бедра навстречу приятной ласке, все чаще отвечал ему жадными, глубокими стонами, сгорая в томительном предвкушении лениво приближавшейся разрядки. Ему было так хорошо, что он даже не сразу заметил, как влажные пальцы, скользнув меж его разведенных ног, осторожно коснулись входа. Знакомое неприятное ощущение появилось немного позже, когда мужчина начал неторопливо проникать внутрь, постепенно растягивая твердые, сжавшиеся в напряжении мышцы, но Нойер тут же заставил его забыть обо всем, так идеально сжавшись тугим горлом вокруг его члена. И это тихое, такое сладкое Ма-а-а-ну, сорвавшееся с губ Марка особенно чувственным, мягким стоном, было лучшим ответом, который он мог получить. Хотелось поскорее войти в это податливое тело, настойчиво толкнуться членом эту в тугую задницу, ощутить, как напряженные мышцы, постепенно расслабляясь, принимают его, пока он погружается в горячую, тесную глубину. Но он не спешил, продолжая долго и тщательно растягивать его, подготавливая под себя, но в то же время ни на секунду не прекращая доставлять ему удовольствие своим ртом, иногда подключая язык и губы. Было совсем непросто удержаться на этой тонкой грани между собственным эгоистичным желанием, которое давно закипело в крови, и необходимостью позаботиться о своем любовнике, но обладавший железной выдержкой и терпением Мануэль Нойер сумел справиться с этим испытанием. И только убедившись, что Марк действительно готов, он отстранился. Немного помедлил, а затем легко, не прикладывая сил, перевернул его на живот. Слегка приподнял бедра, развел ладонями ягодицы, осторожно провел головкой члена по растянутому входу и медленно, не торопясь, начал входить. Несмотря на то, что он достаточно растянул его, внутри все еще было слишком узко и тесно, поэтому почти сразу же пришлось остановиться, позволяя мужчине немного привыкнуть, прежде чем снова начать двигаться. Одновременно с этим Мануэль делал все, чтобы отвлечь Марка от болезненных ощущений и помочь его телу поскорее расслабиться: умелыми движениями разминал напряженные плечи, торопливыми поцелуями покрывал каждый сантиметр бледной кожи везде, куда только мог дотянуться, гладил широкие бедра и особенно настойчиво ласкал его возбужденный член, который охотно отзывался на каждое его прикосновение. А еще, кажется, что-то тихо шептал. Что-то успокаивающее, почти нежное. И это действительно помогло. Почувствовав, как мышцы внутри перестали сопротивляться, мужчина нетерпеливо поддался вперед, коротким, резким толчком заполняя его до конца. На секунду в голове вновь мелькнула восхитительная в своей неправильности мысль о том, что сейчас Марк был полностью в его власти, но она тут же растворилась в океане нахлынувших ощущений и чувств — все его тело будто прошило разрядом тока, когда Марк-Андре, выгнувшись, бедрами толкнулся ему навстречу. Этого было достаточно, чтобы, потеряв голову, окончательно сорваться. Теперь уже не нужно было сдерживать себя, и он мог в полной мере насладиться этим моментом, зная, что на утро все вернется на свои места. Марк-Андре снова будет его ненавидеть, потому что так проще обманывать самого себя, а он… притворятся, что ему все равно. Но это будет лишь завтра, когда расступятся ночные тени, сменяясь бледным, разведенным в палитре нежных красок, рассветом, а пока… Бережная медлительность сменилась несдержанной, жадной грубостью. Придерживая его бедра, Нойер всего за несколько секунд набрал быстрый, резкий темп, вбиваясь в распластавшееся под ним тело глубокими, мощными толчками. И на этот раз уже сам тихо выдохнул чужое имя, оставляя короткий поцелуй между острых лопаток. Достигшее своего пика возбуждение затянулось внизу живота крепким узлом, и все, что он хотел теперь — получить свою награду. Свое удовольствие, которое, он чувствовал, постепенно приближалось с каждым движением, с каждым жадным вдохом и каждой лениво утекавшей в течении времени секундой. И Ману был готов сделать все, что забрать то, что этим вечером принадлежало по праву лишь ему: все сильнее вжимая в матрас, в порыве страсти кусая плечи, оставляя на бледной коже чернильные пятна синяков и отметин, ускоряясь почти до предела, заполняя собой каждый сантиметр пустоты внутри, ни на секунду не прекращая движений сжавшейся вокруг члена ладони. Он жадно вдыхал полной грудью воздух, насквозь пропитанный запахом мокрых, потных тел, но этого было слишком мало, чтобы наполнить легкие необходимым кислородом — он по-прежнему задыхался, чувствуя, как необузданное, сумасшедшее пламя выжигает внутри все до пепла. И в какой-то момент, кажется, спустя чертову вечность, все, наконец, закончилось, когда тяжелое, мутное напряжение, раскаленное до предела, сдавившее тело в тиски, отступило, сменившись приятной пустотой. Оргазм накрыл его, утягивая на самое дно невероятного удовольствия, и Мануэль, толкнувшись в последний раз, наконец, кончил, излившись прямо в тело своего любовника. А спустя пару мгновений вслед за ним в эту пропасть провалился и Марк-Андре, на некоторое время полностью потеряв связь с окружавшей его реальностью. Приходить в себя после ритуала было тяжело всегда, но в этот раз почему-то особенно сложно. Сознание медленно прояснялось, и воспоминания о произошедшем постепенно к нему возвращались. А вместе с ними появилось и жгучее, болезненное чувство стыда, которое неприятно кольнуло в груди. Конечно, он знал, что это должно было случиться, но, черт возьми, совсем не так он представлял себе этот ритуал! Он не должен был… Вот черт! Марк резко сел, стряхивая с себя последние остатки приятного наваждения, и перевел взгляд на спокойно лежавшего рядом Нойера, на лице которого невозможно было разглядеть ни одной эмоции, словно ничего и не произошло. Его глаза были закрыты, а губы стянуты в тонкую ровную линию. Тер Штеген и сам не мог этого объяснить, но почему-то это показное равнодушие вызвало у него приступ странного, необъяснимого раздражения. Но он прекрасно понимал, что не имеет права упрекать Ману в этом — в конце концов это был всего лишь очередной ритуал. Один из тех, что Марк будет, прокручивая сотни раз в своей голове воспоминания, всей душой ненавидеть. Он уже ненавидел его, если быть до конца честным. Он ненавидел этот вечер, ненавидел эту дурацкую традицию… И Нойера, разумеется, он тоже ненавидел. Потому что он не просто его трахнул, он ему всю душу наизнанку вывернул. А затем небрежно швырнул ему в руки, точно она не больше, чем грязная половая тряпка. От проскочившей в голове справедливой мысли о том, что он сам позволил ему это сделать, легче совершенно не стало. И, кажется, ему, напротив, стало еще противнее. Но уже не от Нойера, а от самого себя. От мрачных размышлений и почти неприлично затянувших самоистязаний его отвлекла чужая рука, мягко сжавшая его плечо. Вздрогнув, будто обжегшись от его прикосновения, Марк тут же вскочил на ноги и бросился одеваться, каждой клеткой своего тела ощущая этот блядский взгляд, направленный ему в спину. Он был готов поспорить, что в знакомых голубых глазах жалость смешалась с напускным, насквозь фальшивым сочувствием. Раздражение сменилось бушующей злостью. — Марк, — тихий голос, позвавший его по имени, прозвучал так, будто он был из какой-то параллельной вселенной, где между ними никогда не было ни ритуала, ни этой странной вражды-соперничества длиною в несколько лет, ни-че-го. Нойер произнес его имя так, будто все это теперь не имело никакого значения, однако тер Штеген с этим был категорически не согласен. — Иди ты. — Я просто хотел сказать, что ни о чем не жалею. Он уже почти развернулся, чтобы точным ударом проехаться кулаком по чужому лицу, но в последний момент передумал. Не потому что он был таким правильным и хорошим, просто не хотелось подводить свою команду. По сути ритуал хоть уже и завершился, но он не мог быть до конца уверенным в том, что подобное просто так сойдет ему с рук. В любом случае напрасно рисковать не имело никакого смысла. Только не теперь, когда уже нельзя было ничего изменить. Именно поэтому, молча одевшись, он быстро вышел из номера, громко хлопнув за собой дверью. На Ману он так и не взглянул. А тот, проводив его внимательным взглядом, устало прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Несмотря на то, что в конце концов он получил то, что хотел, на душе осталось какое-то отвратительное, мерзкое послевкусие.