землянка, в которой спит белый-белый ягнёнок

«не рыдай мене, мати дитя распято вязками на кровати бормотала икона с какой-то стати» цирковь, ...работа была вдохновлена пребыванием Дарьи в психоневрологическом диспансере ... Стрелка часов с кукушкой шла кругом, точно голова. Часы были прикручены к стене. Стена – до ублюдского розовая, будто её тёрли окровавленной детской одеждой. Варежками-нетеряшками, или майкой на бретельках, или юбкой в блёстках. Цвет скукоживал психику до размера божьей коровки – или матери. До невидимого, в общем. Феликс поёжился. Он отсчитывал, сколько раз в микросекунду кукушка вылетает из своего логова, пока из-под ресепшена не вылез парень. Растрёпанный, что-то искавший. Как игрушка из заводной шкатулки. К слову, симпатичная. — Доброй ночи, — отсалютовал парень. Сглотнул, и любезность вымученно покатилась к кадыку. Вот-вот вскроет горло. — Добро пожаловать. Точно – игрушка. Болванка безразличия. Под его глазом гостила родинка, мягкая на вид. Волосы поблёскивали оттеночным шампунем. Сиреневым – милым, но тревожным. К запястью были прицеплены браслеты из бусин-букв и бусин-роз, а застёжка казалась ненадёжной. Знакомые детали. Очень... зловещие. — Это недорогой отель-убийца? — поинтересовался Феликс. Кукушка замолчала. Ровно полночь. — Это Maniac, — с той же услужливой улыбкой подтвердили из-за административной стойки. Уголки рта норовили раскроиться. Больно. Наверняка ему больно. — И кто тут убийца? А, не важно. Хочешь снять номер или посплетничать? — Номер. — Мой? — навязчиво съязвил парень – Хёнджин, если доверять потёртому бейджу – и уткнулся носом в тетрадь. — Так-так. Много свободных. В одном кровь брызнула на кровать и потекла сквозь пружины. Поселиться там не сможешь. Предпочтения есть? Не во все комнаты закинули чайник и мини-холодильник. — Подешевле, — неловко попросил Феликс. — Минутку. Как относишься к ужину при свечах? — Что, прости? — Или к перекусу под звёздами, если свечки кончились? Хотя, может, в номере будет только четыре стенки. Как в палате, представляешь? Тут всё зависит от твоего желания: разбитое окно или его отсутствие, — затянул Хёнджин, скользко разглядывая потерю на лице Феликса. Он держался всю утрамбованную вечность, а потом засмеялся: — Ну и выражение. Шучу. Насмехаюсь, если честно. Люстру не обещаю, но что-нибудь придумаю. Подожди. — Плохой юмор. — Как и отель. Есть такое. Заполнишь форму – получишь ключ. Стульев вокруг не было, поэтому Феликс сел на свой чемодан. Огляделся, игнорируя стучащие часы. Сбоку висел календарь с лошадками: весь перечёркнутый и разрисованный. Цветы в кашпо подвяли. У ресепшена дрыхла кошка. Липучая – к её шёрстке приклеился красный леденец. Или это была рана. Феликс боялся разглядывать. Пакет фосфорных звёзд лежал на тумбе, придавливая радиотелефон, и был распакован. Энергосберегающая лампочка мигала, поэтому свет в отеле казался чёрно-белым. Хёнджин задумчиво крутил в пальцах ручку. Задавал вопросы, сканировал кошелёк. Он раскачивался на пятках, то и дело рыская взглядом по полу. — Ищешь что-то? — решил спросить Феликс. — Бежишь от кого-то? Вопросом выбил дух. — Нет. — Да брось. Если грохнул человека, то это не моя забота. Прячься, сколько влезет. — Я не прячусь. — Врёшь. Но погляди, как хорошо сложилось, — Хёнджин вселял ужас своим спокойствием напополам с роскошной несерьёзностью, — ты сбежал, я нашёл. — Хватит со мной так разговаривать. — А почему мне нельзя? Феликс сложил руки на груди, не по-детски злясь: — Кто ты вообще такой? — Местный ангел, — пожал плечами Хёнджин. — Для ангела тебе не хватает глаз. — Местный сумасшедший, — донеслось суровое из кладовки, в которую была приоткрыта дверь. В проёме появилась голова. — Прости за дурацкий приём. Он совсем не учится. Работает тут двадцать лет, а тупит постоянно. Голова, надо же, была с телом. Тело подпинывало дверь, пытаясь её захлопнуть. — Я Бан Чан. Феликс его возненавидел. Сразу. Чуть не подавился собачьей яростью и мгновенно её задушил: что за дьявольщина? Бан Чан вопросительно моргнул. Вышел из кладовки с коробкой моющих средств, лавируя между стойкой, падающими пятновыводителями, недовольным Хёнджином и кошкой. Удивился: — О, блин, парень, ты побледнел. «Не подходи», — взмолился Феликс, но вполне себе человеческим чудом сумел затихнуть. Прошептал: — Можно мне наконец получить ключ? — Конечно, — кивнул Хёнджин, лениво вертевший шариковую ручку. — Воды налить? — Не надо. — Я провожу, — предложил Бан Чан. И, украв шанс на сопротивление, юркнул в коридор. Тяжесть дихлофоса пережала вены. Феликс спешно выхватил ключ, взял чемодан, запнулся, заметил усмешку Хёнджина и рванул следом. Отдышался. Зашагал позади. Тень. Бан Чан бесстрашно подставлял спину, утягивая за собой. Не хватало ножа – Феликс воткнул бы его меж лопаток не задумываясь. Коридор был усеян дверями. Возникло ощущение, что в замочные скважины глядели не моргая. Проверить это – дело доблестное, без хитростей. Взять отмычку или выкрасть швейную иглу, чтобы с размаху вогнать её внутрь, пока не разорвётся чья-нибудь любопытная роговица. Из коробки выпрыгивали порошки, паста, кондиционеры, сухие распылители, лаки и спреи. Выглядело подозрительно в стенах отеля-убийцы. — Куда ты всё это тащишь? — Убираться в номерах, куда ж ещё. — Зачем столько? — Мы против антисанитарии, — деловито пояснил Бан Чан, прислоняясь плечом к пузырящимся обоям, чтобы те торжественно не упали под ноги. — Это ещё мало. Нужен весь магазин бытовой химии, чтоб соскрести грязь с одной душевой кабины. — Больше похоже, что идёшь чистить место убийства. — Проясним один момент, — вдруг остановился Бан Чан и развернулся. Феликс замер. Он такой маленький перед этим чудовищным человеком. — Тебе же не понравилось, какие речи толкал Хёнджин? Про побег, про прятки и про того, кого ты грохнул. Возможно – грохнул. Не понравилось, я знаю. Поэтому не говори, как он. Вот твой номер. Не забывай закрываться. Доброй ночи. И, снова повернувшись спиной – это всё ещё не казалось беззащитным, – Бан Чан понёс коробку дальше. Феликс завалился в номер. Его тошнило. Он заткнул раковину заглушкой-китом, набрал ледяной воды, опустил в неё лицо и закричал. Его этому научили. «Круче, чем подушка, — сказал некто. Кто-то белый, откуда-то из землянки. Давным-давно. — Поморозишься и отойдёшь от паники». И Феликс вопил. Синее лицо – в розовой воде. Боже, и в ней будто выжимали окровавленную детскую одежду. Перчатки из разноцветной пряжи. Футболку с далматинцами. Комбинезон для возраста 0-6 месяцев. «Покричал? — тот ягнёнок и впрямь умел говорить. Если остальной зверинец блевал, то он блеял надеждой. — Теперь давай нальём чуть-чуть мыла. Будем выпускать пузыри». Феликс рывком вытащил голову. Едва не задохнулся. Он с дрожью коснулся мыла, растёр его, соорудил из ладоней лодку, приложил к губам и надул пузырь. Залюбовался. Ему оставалось наслаждаться всем ярким и пустым. Стены номера были раскрашены мелками и алыми фломастерами. Кажется, тут бесились дети. В трещинах краски ютились рисунки сердец. Феликс вернулся к чемодану. Распаковал его, разложил по кровати больничные тряпки, переоделся в них и лёг под одеяло, свернувшись в кокон. Решил дождаться утра, не засыпая. Шея промёрзла, а пружины вкручивались в рёбра. Окно гудело. Феликс не шевелился, совсем не дышал, но почему-то скатывался на край простыни. Он полоснул взглядом конец кровати. Приметил отпечаток чьих-то пальцев, но лишь плотнее сжался и зажмурился. Простыню продолжали тянуть. Легонько, ужасающе. Напоказ. — Хватит. Постельное бельё продавилось: по нему вскарабкались на локтях. Чьи-то кости аккуратно скользили по ткани. Феликс умолял, по-настоящему умолял сознание нарисовать образ заплутавшей кошки, а не призрака. Не получалось. Кости продолжали скользить. Добрались до границы макушки и опустились на лоб. Капнули чем-то. Феликс отчётливо услышал, как сверху надрезалось горло и как треснули гланды, вымытые в мокрóте. Призрак кричал. Его вес – словно сонный паралич. Его любовь парализовала волю. — Хватит. Пожалуйста. Скелет поцеловал в лоб. Поцеловал кровью. И ушёл. Феликс до утра не открывал глаз. Разжмурился, когда луч прорезал ресницы и прожёг склеру. В комнате пахло сухофруктами и смехом, что перемешивался в отчаянии и затекал то в одно ухо, то в другое. Феликс коснулся лба. Вздрогнул, когда ощутил на пальцах вязь, вылитую из чужого горла. Глухо завыл и принялся тереть остатки поцелуя. Он прикладывал рукав ко лбу, будто накрывая рану. Наконец отдёрнул руку. На больничной пижаме уместился развод. Розоватый, в слезах. Феликс добежал до раковины, залил его водой и решил стащить у Бан Чана самый мощный пятновыводитель. Он не помнил, чтобы мистика когда-либо была такой осязаемой. Кровоточащей, по-своему доброй, но готовой беззастенчиво убить. Это явно чувствовалось. Память Феликса клевалась. Так знакомо... В ней птенцы разевали клювы в попытке докричаться: что-то не так, что-то здесь неправильно. Бог был, но он тихонько спал в соседней палате-комнате. Была регулярная чистка труб, окон, половиц, потолков: номеров. Были мамы, которые звали детей, свернувших в коридоры. Своих детей со свёрнутыми мозгами. Всё было – и было не так. Чуть не рухнув у плинтуса, Феликс ударил себя по щеке, накинул на плечи плед, поцарапал замочную скважину и выглянул из комнаты. Нахмурился. Хёнджин сидел в самом конце. Тут как тут. Он сотрясал в руке упаковку из-под хлопьев-звёздочек, сердито выманивая мышей. Ругался себе под нос. Феликс постоял немного, пряча за спиной тёплый, мокрый рукав пижамы, затем бочком подошёл поближе. — Что делаешь? — Охочусь, — Хёнджин приглашающе похлопал по ковру. Феликс опустился рядом. Нервно улыбнулся: — Ты здесь работаешь, но не знаешь, где отрава для грызунов? Хёнджин сочувствующе покосился на него. Подхватил край пледа и наполовину им укрылся, привалившись к похолодевшему Феликсу. Пояснил: — Я не собираюсь их травить. — Почему? — Ты меня поймёшь, так что скажу. Сюда редко заглядывают. Постоянная тишина, к которой не привыкнуть, — он пошевелил упаковкой. Неторопливо придавил её к ковру, разгладив картонные уголки. — Скука смертная. Это надоедает. Сводит с ума. Поэтому пусть грызуны лучше живут. — Ты странный. Хёнджин со вздохом и шутливым взмахом ладони приказал: — Мыши, заносите мясорубку. — Ладно-ладно. Я всё же тебя понял, — Феликс дотянулся до картонки, наполнение которой съели сто лет назад, и принялся скользить ею по воздуху. Приманивать. — А меня учили спасаться рисованием. И джук-боксами – жетоны отлично отвлекают. Особенно когда закатываются в щель. — Это классно, — уважительно, но чуть экономно закивал Хёнджин. — Ты не разговариваешь с живностью, зато музыка болтает с тобой. Мне нравится. Рассудок в плюсе. — Попробуй как-нибудь. — Здесь нет автомата с батончиками и чипсами, а джук-бокса тем более, — вздохнул Хёнджин. — Многое убрали. Даже несколько дверей, представь. А комнаты замуровали, чтобы фанатики, сектанты и психопаты не повылезали. Их кроет от этого места. Феликс слышал обо всех историях. Девичья голова в лифте-подъёмнике. Бегущие от привидений постояльцы. Ночёвки ведьм, что сами себя поджигали. Прирезанный парень в номере для влюблённых. Стиральная машина, лопающаяся от органов. Блендер вампира из Сакраменто – забавная плата за проживание, – трупный привкус еды, паника, ночи (обёрнутые в ужас), гарь, матрасы, которые лучше никогда не переворачивать. — Не страшно тут работать? — Я ведь ангел, — просто ответил Хёнджин. — Готовься рыдать, потому что я не вру. — Понятно. Жутко. Феликс поднялся. Почти ощутил, как на нём клейкой нитью повис взгляд Хёнджина – скользнул от уха до уха (почти вспарывая), вдоль пятна на рукаве, мимо дрожащих колен. Полез к лицу, лихорадочному из-за пощёчины. Феликс отвернулся. Скрылся. Хёнджин вздохнул, тоже встал на ноги. Отряхнул ладони, полоснул глазами неестественно белую пижаму и беспечно объявил: — Ты болен. — Просто хочу плакать, — серьёзно сказал Феликс. — Поэтому краснею. Медикаментозная пыль, будто выбравшаяся из таблетницы, витала в воздухе. — Болеешь, — увереннее надавил Хёнджин. — Дай клятву, а я принесу тебе молока с печеньем. Как пациенту. Мило. Глупо. И звучало сокровенно. — Ладно, клянусь, — закашлял Феликс. — Тогда идём, — искренне улыбнулся Хёнджин. Он был в кофте катастрофически оранжевого цвета, а волосы оказались стянуты резинкой. Ресницы блестели. Хёнджин походил на облепиху на свету – склюют и не заметят. По несчастному отелю-убийце потянулись масляные духи́, шорохи и акварельные призраки. Из-за стен доносились каналы с трагикомическими передачами. Кто-то плакал. Феликс шаркал носками по горчичному ковру. Тот был продавлен, как по линейке. — Тащили что-то тяжёлое? — Угу, — Хёнджин даже не смотрел под ноги. — Стол для перевозки больных. Естественно, ты заметил. Чуешь своих, да, пациент? — Стол с человеком? — туповато уточнил Феликс. Хёнджин оглянулся на него, подмигивая: — С телом. Плохой юмор. Прекрасный юмор. Хёнджин привёл Феликса в кладовку, заставленную коробками с чистящими химикатами, запрыгнул на стиральную машину. Вытащил откуда-то печенье в пачке и стекляшку с молоком. Было тихо. Пыльно. Луч падал на затылок из ювелирно выбитого окошка. Феликс заоглядывался. Наткнулся на карандаш-пятновыводитель и робко спросил: — Можно? Хёнджин, раскручивающий крышку от молока, молча кивнул. Дотянулся до стакана. Он стал болтать ногами, наблюдая, как Феликс трёт рукав пижамы до белой пены. Закачал головой в такт шуршания ткани. «Инсулинокоматозная терапия», — так этот звук называл ягнёнок. Ему нравилось. — Ты бы снял пижаму, — заметил Хёнджин. — Неудобно же. А если на кожу попадёт? Феликс умудрился не выронить вспененный карандаш. — Потерплю. — Боишься, что я увижу твои руки? — Нет, — соврал Феликс, садясь у бока стиральной машины. — Всё нормально. Нормально – это вены, по которым не стреляли морфием. Наверное. — Выглядишь беззащитным, — вдруг сказал Хёнджин. Феликс принял от него стакан молока, съёжился, расстраиваясь: — Думаешь? — Думаю, — согласился Хёнджин, чуть склоняясь, чтобы быть ближе. — Подай ту коробку. Покажу кое-что. Внутри лежали зубные щётки, паста, мыло, бритвенные станки, вата, шампуни с выцветшими этикетками и свечки. Хёнджин откусил кусок детского печенья, перебирая предметы. Покопался в кармане и достал зажигалку. Приказал смотреть и учиться. Он спокойно отломил край зубной щётки, пропилил линию, вложил туда лезвие и, напевая, разогрел его над огнём. То, покрасневшее, застыло в пластмассе. Хёнджин подул на лезвие и прикоснулся к нему, без успеха пытаясь расшевелить. Весело помахал зубной щёткой перед носом Феликса. Приложил к горлу. Для демонстрации, не более. На шее осталась вмятина, которой не хватало чего-нибудь, например, бордового и хлещущего во все стороны. — Ого, — восхитился Феликс. — Эффектно. — Если поблизости не будет лезвия, можно об стенку заточить. Должно получиться остро. Я закурю? — Здесь? — Угу, — Хёнджин повертел дешманскую пачку, поджигая сразу три и передавая одну сигарету. — Ты тоже. Давай-давай. Бан Чан не узнает. Феликс скрестил ноги. Зажигалка с натяжкой заскулила. Дым облепил волосы. Хёнджин расслабленно выпускал кольца, постоянно цепляясь пальцами за бусины-буквы на своём запястье. Странный. И красивый. По кофте ползли линии от теней. Феликс послушно выкурил ещё одну сигарету, предложенную холодной рукой. Угадал: — Покажешь что-то? — Да, — протянул Хёнджин, забирая все окурки и вытаскивая фильтры. — Нужно их поджечь и раскатать. Ничего, что я возьму твой стакан? — Бери. Вторая заточка улеглась около зубной щётки. Интересно. Феликс не сводил с неё глаз, кромсая печенье в пальцах. В нём судорожно содрогался азарт. Хёнджин слабо улыбнулся, приметив его очарование, спрыгнул на пол и протянул руку. Как смело. Целый день он водил Феликса по отелю, сооружая ножик с помощью жестяной крышки из-под орехов, подобие пистолета из фрагмента стула, плётку, увешанную лезвиями и болтами, заточку из деревянного распятия. Это было весело. Феликс блеснул только умением обниматься при высокой дозе радости, вбитой в гортань. Хёнджин ни разу его не оттолкнул. Затем увёл обратно – в кладовку. Раскрасневшийся Феликс упал у бока стиральной машины, прижимая к груди подарки и переводя счастливый дух. Признался: — А я вот ничего не умею. Хёнджин, уже завалившийся на излюбленное место, покосился на него. Свесил голову со стиральной машины и мудро сказал: — Ты должен найти выход даже из этой ситуации. — Тем более не умею находить выходы. Хёнджин хмыкнул. Стал запутывать нитки, вылезшие из локтя оранжевой кофты, и прищурился: — Я чувствую, что ты хочешь выдать секрет. — Можно? — Валяй. ...недавно, но долго Феликс был заперт во сне. В таком галлюциногенном и крепко сшитом, что не мог проснуться. За ним увязался ягнёнок. Белый мальчик в сухой пижаме. Он много шутил и мало смеялся. Рисовал красными мелками двери, ножницы (реликвия того места), часы с кукушкой. Связывал полотенца для побега. Бился в стены, выискивая ход наружу, пока однажды не пришёл к Феликсу среди ночи. Потянул за простынь, затем – за рукав. Проблеял: «Я нашёл». И тихо повёл сонливого Феликса вниз, в подвалы, где бойлер кипятил воду, а порошки дурманили желудок. Ягнёнок сел перед кучей одежды. Принялся раскапывать её, откидывая комбинезон для возраста 0-6 месяцев, юбки и халаты санитарок. Его руки будто схватились за ручку люка. Опустились. Вытащили кондиционер для стирки, вылили отраву в розовый колпачок и протянули Феликсу. Ягнёнок сказал: «Это выход. Пей». Хёнджин неторопливо повёл ладонью в воздухе, смотря в тёмный потолок. — И секрет не в этом, если я правильно понимаю. — Это ведь был ты? — выпалил Феликс. Пожав плечом, Хёнджин стал щупать сухую, тёплую ткань, попадавшуюся на пути к пачке сигарет. Закурил и задумался: — По-твоему, я хочу тебя убить? — Вытащить. — Но ты не спишь. Снаружи шёл дождь. Земля – океан. Если Феликс выйдет, то утонет, – настолько тяжёлый камень висел у него на сердце. Язык был пропитан плесенью и морскими минералами. Если он шевельнётся и совершит ошибку, тайна этого места уйдёт. Сигарета потухла. Тишина пожирала плоть. Хёнджин повернул голову к Феликсу, медленно моргая и почти не дыша. Ему было холодно, и его снова хотелось обнять. Надо же. Феликс без беспокойства и страха перед собой поднялся, подошёл и потянулся ближе, касаясь бусин-роз, волос, тревожно сияющих оттеночным шампунем. Дотронулся до родинки под ресницами. Хёнджин вздрогнул. На миг, на одно мгновение в нём проскользнули неповиновение и силуэт признания: «Смертельно тебя боюсь». Но он всего лишь улыбнулся. Аккуратно перехватил ладонь и поцеловал в вену. Мило. Глупо. И чисто – и будто в лицо. — Ты поцеловал меня в отеле, в котором, кажется, убили кого-то? — И не раз, — Хёнджин лукаво блеснул румянцем. Не раз поцеловал – или не раз убили? Феликс опустился и прижался к глазу, в темноте и тесноте которого поселился паук. Обвил руками Хёнджина. Не захотел, милостивый Б-г, как же он не хотел разжимать объятия. В них было раскаяние. Они были заточкой из деревянного распятия. — Ты давишь на глаз. — Прости, — шёпот исказил голос Феликса до рыдальческого ужаса, — прости, пожалуйста. — Потерплю, — вздохнул Хёнджин. Феликс для него был равнозначен пене от пятновыводителя, твердеющей в склере. Оттолкнёт – и пена зальёт всё тело. Это расстраивало. Феликс не без боли отстранился, жмурясь, и неловко успокоил: — Пойду спать. — Ага, — немного придушенно отозвался Хёнджин, укладывая окурок в зубы и поджигая. — Доброй ночи. В снятом (оголённом, изувеченном, раздетом) номере Феликс прислонился к стене, разрисованной красными мелками, прикусил костяшку кулака и завыл. Почему? Почему так? Нужно задействовать воображение и сочинить причину боязни Хёнджина, но мысли вытекали исключительно в кровь, а крови было немерено. По родинку у глаза. Феликс развернулся. Запоздалая чуйка нехорошего животного. На кровати лежало тело. Матрас под ним сочился, кровь в нём бурлила, скатываясь по пружинам, как по рёбрам. Выливалась на пол. Феликс отступил назад. Упёрся в выключатель. Свет угас, и в момент, когда лампочка потускнела, тело пошевелилось. — Впечатляет правда? — серьёзно спросил Бан Чан прямо над ухом. Феликс врезался в него, когда повалился назад, и отшатнулся. — Какого чёрта? — Оно настоящее, — заверил Бан Чан, включая свет и кивая на тело. — Веришь мне? — Не верю. Я тебя почему-то ненавижу. Уйди с дороги. — Я всё равно не смогу тебя остановить. — Ты призрак? Ты мёртвый? — Нет, — Бан Чан потрепал его по макушке. — И ты – нет. Он расправил плечи, продолжая сочувствующе гладить Феликса. — Понравился Хёнджин? — спросил и тут же отрезал: — Вот ему не верь. Не слушай его слова. Не учись тому, что он показывает. — Выпусти меня, — закипел Феликс. Бан Чан нахмурился, но отошёл, и Феликс выскочил наружу. Он рвал больничные рукава, царапал щёки, истощал суставы и нёсся, пока не вбежал в раскинутые руки. Хёнджин словил его в конце коридора – там, где они приманивали мышей упаковкой хлопьев-звёздочек. Прижал к себе, к ровно стучащему сердцу, и заметил: — Разобьёшься. — В комнате чьё-то тело. Хёнджин не ответил. Улёгся в изгибе шеи Феликса, искривив позвоночник, сгорбившись, и вдруг попросил: — Не смотри. Поздно. Отель-убийца был завален трупами. Жертвы с примесью дурного запаха фарша, безжизненные маньяки, бродящие из двери в дверь. Жужжал блендер, смешивающий органы. Скреблись кошки. — Страшно? — Очень, — заплакал Феликс. Страх начинался с темноты. С каждой секундой мрак черствел, и от него можно было отскакивать, словно от раковой опухоли, не проваливаясь вовнутрь. У рыбы был шанс проскользнуть, но человек продолжал ломаться. Бесконечно искать выход. Полосы черноты были повсюду – снизу, на потолке, напротив. Феликс бы разбился, если бы не Хёнджин. Тот держал его. — Ты правда тот ягнёнок в землянке? — через силу выдавил Феликс. Отель-убийца рушился, но почему-то светлел. — Нет, — Хёнджин прислонился своей щекой к рваной щеке Феликса. Задержался. — Я буду ждать тебя. Теперь смотри. Феликс смотрел на Бан Чана. Феликс смотрит на Бан Чана. Его лицо стремительно взрослеет. Рвы под кожей, уставший проблеск. Кости дубеют, а волосы вьются сединой. Феликс тяжело сглатывает старость. Ужасается. Рушится и рушится, слепнет от вспышки. Он глядит в сердцевину ладони, совершенно не чувствуя, что за неё секунду назад кто-то держался. — Эм. Ликс? Ты тут? Стальной стол. Психбольница. Время. Нет. Только не это. Нет... — Мы ведь только встретились, — шепчет Феликс. Потерянно болтает ногами, стаскивая с них белоснежные тапки, и прижимает колени к животу. — Далеко тебя унесло, — невесело усмехается Бан Чан. — Он тоже мне иногда снится. Мы играем с нашими собаками и, ну, знаешь... — Сколько мне лет? По запястью ползут трещинки. Бусины-буквы складываются в уютное «Джинни». — Сорок три, — неуверенно отвечает Бан Чан. — Сорок три... — бесцветно повторяет Феликс. — Впечатляет правда? Необходима четвёрка лап санитаров и удар в кадык, чтобы оттащить озверевшего Феликса от Бан Чана. В ногтях застревают чешуйки кожи. Трофей. — О, блин, парень, — Бан Чан отодвигает стул на метр назад и прикладывает к ссадинам салфетку. — Мне сказали, что тебе легче. — Соврали. Плохой юмор. За него можно запросто вернуться в блок неугодных душевнобольных животных. Его снова будут запирать на ключ. Его снова будут связывать на кровати, чтобы вгонять иглу успокоительного. Поделом – пока из Бан Чана струится кровь. Поднимая взгляд, Феликс лихорадочно стукается в каждую деталь психбольницы: джук-бокс для особо поехавших, раскраски и фломастеры, стаканы, вода и таблетки. Бан Чану некомфортно. Салфетка почти врастает в щёку. Краснеет. — Зачем ты тут? — злобно полыхает Феликс. — Пару лет назад ты просил принести газеты. — Какие? Получая одобрение снующего туда-сюда надсмотрщика за больными, Бан Чан кладёт на стол рулон газетных статей и раскручивает его. Заголовок уже бьёт по раздробленному лицу:

...ЗАРЕЗАН В НОМЕРЕ ДЛЯ ВЛЮБЛЁННЫХ.

Почему Хёнджин два десятка лет мёртв? Феликс тоже отодвигает стул на метр назад. Раздувает иссушенные временем и лечением ноздри.

...УБИЛ В ПСИХОЗЕ НА ФОНЕ ПРИЁМОВ ПСИХОТРОПНЫХ И НАРКОТИЧЕСКИХ ВЕЩЕСТВ.

Так и есть. Мягкая родинка под глазом, в которую Феликс первой ткнул ножом. Позвоночник, что был раскрошен в порошок и выглядывал из-под мяса – так мучительно вертелся Хёнджин на кровати. Включённый ночник. Пачка сухофруктов и упаковка завтрака для детей.

...ЛИ ФЕЛИКС: КРАСИВЫЙ ЯГНЁНОК ЗАТОЧЕН В БЕЛОЙ ЗЕМЛЯНКЕ.

Агнцем не мог быть Хёнджин. Его ведь теперь не существует. — Разве я мог попросить принести это? — Феликс перебирает газетные углы, считая заголовки, посвящённые его истории. — Ты тогда напился кондиционера для белья, — шёпотом напоминает Бан Чан. — Не прокатило. До тебя уже обжигались на таком. Медсестра проговорилась, когда я пришёл. Тебя... никто не навещает. Вот она от радости и разболталась. Всё ещё хочешь найти выход? Феликс барабанит сбитыми пальцами по колену. Точно. Он всегда мечтал покончить жизнь самоубийством. Он больше не смел оставаться зверем. — Я нашёл. Бан Чан удивлённо хмурит брови. — Нам пора прощаться? — Да, — кивает Феликс. — Мне жаль, — вдумчиво озвучивает Бан Чан. — Ты меня терпеть не можешь, но я ненавижу тебя сильнее. Как ты мог зарезать его из ревности ко мне? Феликс расслабленно откидывается на спинку стула. Он. Мальчик, которого Феликс в первый раз поцеловал так, будто в последний, а в последний – как в первый. Когда он думает о Хёнджине, в нём просыпается любовь и отчаянная вина за неё. Когда он думает о Хёнджине, в нём просыпается Феликс, который может уткнуться в чужую грудь или чьи-то колени – и расплакаться. — В том отеле часто убивали, — уклончиво отвечает Феликс. — Я вряд ли испортил ему репутацию. — Плохой юмор. — Как и отель. Есть такое. Пока, Бан Чан. Приятно было повидаться. Феликс просит увести его, напоследок спрашивая: — Есть спички? Бан Чан умудряется незаметно впихнуть коробок в карман белой пижамы. Машет и уходит, не оборачиваясь. Феликс готовится ко сну. Он моет волосы, чистит рот, крадёт зубную щётку, присоединяется к соседу, что молитвенно бьётся в угол. Плавит щётку и нещадно водит пластмассу по стене. Остро и без лезвий. Прикладывает к своей шее. Прокалывает, ни на миг не отрывая поцелуя от бусин-букв – от Хёнджина. В землянке засыпает белый-белый, совсем седой ягнёнок.