Ад для куколки

Он так привлекательно выглядит, худой мальчик в тёмных джинсах и чёрной куртке с капюшоном (правый карман с пачкой сигарет и зажигалкой и жвачкой и монетами и ключами с прицепленной к ним оловянной собачкой-сторожем – всё это высыпалось позже, когда он бросил куртку на пол). Я знаю о нём многое, накопал досье для себя на досуге. Знаю имя, а называю "котик". И возраст – двадцать пять, а выглядит лет на восемнадцать. Рост – примерно метр семьдесят восемь, и работает он… Да это неважно, главное – он – моя безупречная сахарная куколка, которую приятно полизывать и покусывать, а она всё не тает. Нашёл себе такого и играю. А он играет со мной. Приобняв за плечи, дотрагиваюсь языком до его уха. Сузив глаза, он отталкивает меня, произносит сердито: – Я не за этим пришёл. Окей, это я проглочу, поднимаю руки, мол, сдаюсь. Не стоит портить наши редкие встречи глупыми ссорами. – Не злись, котик, всё будет по-твоему. Раздеваясь, он кидает одежду на пол, и взгляд его прикован к картине на стене. Россыпь белых роз на тёмной скатерти, и среди них – одна алая. Мне тоже понравилась, увидел мимоходом в одном отделе уж и не вспомнить какого магазина, набитого всем до потолка, – и будто в сердце пнули, потому и приобрёл. Он улыбается, стягивает через голову футболку. На его груди – родное вытатуированное изображение, роза посреди колючих ветвей, в которых, как мотыльки в паутине, застряли небольшие черепа. Множество затянувшихся еле заметных шрамов на его теле – я рассматриваю их, все они старые знакомые, и скальпель в моей руке уже согрелся. Новые маленькие незрелые раны, как раскрывающиеся в ожидании поцелуя губы – всех нужно коснуться, ни одной не оставить без внимания. Надломленное угощение, из которого вытекает вишнёвая начинка. Лезвие стороной обходит татуировку, преступно портить этот мастерски выполненный рисунок. Мой язык слизнем ползает по израненной коже, оставляет липкий след. Вскрыть немного трепетных кровеносных сосудов его тела, и душить в объятиях, подавляя сопротивление. Делать жадные глотки кровавого напитка прямо из его взрезанного горла. Иногда во время наших игр я думаю про это, но никогда так не сделаю. Провожу рукояткой скальпеля по паре наиболее заметных вен на его шее. "Следуйте в направлении, указанном стрелкой; сохраняйте скорость". Зеленовато-голубые вешние воды рек-вен под тающим снегом кожи. Он посмеивается, и просит ещё, и получив ещё, запрокидывает голову и закатывает глаза, так, что видны одни только белки, как у одержимого бесами. Ах, детка, где ещё найду такого странного. Есть множество молодых, готовых переспать за деньги и без, но где отыщется бесценный, чьё тело выгибается от небольших ранений, а с губ стекает тоненькая ниточка слюны. После каждого движения скальпеля по его телу будто проходит электрический разряд. У него проступают рёбра, а при вдохе они так беззащитно-попарны моим под взглядом. Фарфоровые хрупкости под ладонями, кости – хруп. Наверное, он бы мог кончить только от того, что я резал бы и резал его тело. Наверное, он не хотел бы секса и ничего похожего на секс. Но я так не могу, и, наконец, он, наевшись болью, разрешает стащить с себя трусы и прижаться моим членом к его. Я поглаживаю наши разгорячённые органы рукой. От тихого огня его плоти воспламеняется моя плоть. Но как сосредоточиться, если он с силой давит на свою рану на левом плече, затем протягивает два пальца, указательный и средний, к моим губам. Я слизываю кровь, и засасываю его пальцы в рот. Он медленно погружает их всё глубже. Хорошо, что у меня пониженный рвотный рефлекс, иначе меня уже стошнило бы. И кто кого имеет, ещё вопрос. Думаю, он – меня. Трахает своими тонкими пальчиками прямо в душу. Ха-ха, big bang. Сколько капель-звёзд вмиг сгустилось на телах. На одну долю секунды мир обескровлен, теряет краски. В голове проносится скорый поезд с множеством вагонов-мыслей. Зачем мне это. Ему же больно. Наши развлечения когда-нибудь закончатся плохо – для него, для меня, для нас обоих. – Это было охуенно. Его голос возвращает меня в реальность, которая вновь полноцветна и широкоформатна, и чёртов поезд растворяется в туманных далях. Всё-всё сделаю. И промыть, и продезинфицировать, и зашить, если потребуется (а это редко требуется) – мы славно поиграем в доктора, но чуть позже. Давай ещё полежим рядом. Всматриваюсь в его лицо. Глаза во влаге слёз, чёрные камни на дне водоёма. Ресницы слиплись по две-три единицы и колко изогнулись. Распухшие губы – вот-вот лопнут и замироточат. Над верхней губой – воспалённые пятна, с ним часто такое бывает, и рот кажется потерявшим очертания, будто в размазанной помаде. Кровь и сперма на его коже. Молочные реки да кисельные берега. Моё вспаханное разъятое поле, я усталый раб твоей земли. Надо же, какую работу он себе выбрал – на мясокомбинате. Хорошо, что ничего не рассказывает про трудодни, мне и своего, хм, мясокомбината хватает от рассвета до заката. Вообще он мало говорит, и иногда я жалею об этом – может, поговорив о чём-нибудь отвлечённом, мы стали бы ближе. А может, и не стали бы. Гул самолёта. Я и он – лежим и питаемся им, каждый по отдельности. Мне нравится, когда в тишину вплетается этот звук. Как будто в ушко иглы вдели нить, пропустили, и нить упала на пол. – Мы узнаём по звуку, что над нами летит самолёт. А тем, кто в самолёте, какой можно подать сигнал, чтоб они узнали о нас… – произносит он и закусывает нижнюю губу, так, что видны чуть желтоватые на фоне остальных, более белых зубов, клыки. "Мы. Нас". Определённо, у него улучшилось настроение. Ладная говорящая заводная-от-ран кукла. Я привожу в порядок аптечку, пока он, опьянённый адреналином, пошатываясь, ищет свои ключи. Встав на колени, шарит под кроватью (ещё раз поражаюсь его худобе – кажется, позвонки прорвут кожу на спине), и, наконец, устало садится на пол с находкой в руке. Прощаясь, я укладываю несколько сложенных пополам банкнот в задний карман его джинсов. Он не проститутка, но ему нужно немного средств, чтобы восполнить, эмм, потери. Детские пластыри с милыми рисуночками-зверьками и яблоки, тяжёлые от содержащегося в них железа. Он пропадает на несколько недель. Потом телефонный звонок с незнакомого городского номера. – Привет. Как дела у тебя? Его слова. Луч карманного фонарика, затерявшийся в лабиринте коридоров заброшенного здания. "Ау", кинутое наудачу, и моментально поглощённое материей леса. Сигнал, отправленный судном, захлебнувшимся в море. Да что слова. В тембре голоса было нечто, взывающее к жалости. Так, ближе к сути, нахуй рассказы про дела у меня. – Другого нашёл? – Да. Он делает больнее. – Ну, попутного ветра. Отбой. Вот ненасытная сука. С ним играет кто-то ещё. И лучше, чем я. Невыносимо. Ночью после этого разговора я видел сон. Тесная камера, светло-лососевого цвета стенки; если с закрытыми глазами подставить лицо солнцу в тёплый летний день – испод век будет таким же. Я внутри розового бутона со скальпелем в правой руке. С усилием делаю вертикальный надрез – на уровне лица. Надрез наполняется тёмной густой кровью; через мгновения кровь уже не сочится, а течёт, как из крана. Наверное, я не выберусь из бутона; залившись кровью, как кислотой, доверху, эта ловушка переварит меня. Ещё через неделю у меня на столе фотографии. Работая следователем, добыть такое несложно, само навстречу плывёт. Перерезанное горло. Исполосованная татуировка на груди. Чёрная лужа крови, расползшаяся по полу захламлённой комнаты, подсохшая по краям. Связанные окоченелые руки – букет из двух цветков; истерзанные пальцы сомкнулись в бутоны. Пересёкся на работе с каким-то кровожадным ёбнутым скотником и вообразил, что тот будет терпеть его искажённую недовольством мордочку и давать дозированную боль, которую можно контролировать. При нём не нашли телефона, и в его квартире не нашли, он удачно (для меня удачно) потерял его после нашей финальной (как оказалось) встречи. Я благодарен ему за этот последний подарок, иначе вышло бы хуёво – дело в процессе, телефон жертвы найден, а в телефонной книге, ха-ха, номер следователя из соседнего отдела. Интересно, как я был у него там обозначен. Фотографию розы, исчирканной лезвием, сохраняю на память. Мир тебе и покой, котик дорогой, обмусоленная посторонним игроком сахарная куколка с откушенной головой.