thriller

— Ну и куда ты уселся? Сондже с книгой в руке — явление странное. Сондже с книгой в руке, когда они вдвоем в комнате, который отсаживается на максимальное расстояние от Ильхуна — предвестник катастрофы. Сондже с «Островом сокровищ» и хмурым выражением лица — ну да, старший помнит, что сам ни раз упрекал Сондже в беспечности и отсутствии тяги к прекрасному, но не так же внезапно. Да, Ильхун помнит, как умолял Сондже держаться от него подальше, не распускать руки и не делиться с ним своими слюнями, но без прикосновений Сондже, без его дурачества… кто-нибудь еще чувствует это одиночество, или Ильхун один такой счастливчик? Ну да, точно счастливчик. В комнате ведь больше никого нет. — Опять мои книжки берешь без разрешения? Все и сразу. Просто замечательное комбо, Ильхун думает, разглядывая читающего вроде внимательно Сондже. Так и не переоделся после фансайна, хотя еще там все было более, чем хорошо. Ильхун так подумал? Имея в виду, конечно же, «было более, чем обычно». Но сейчас, когда Сондже не обращает на него никакого внимания, ничего не как обычно. И да, тогда было хорошо, потому что обычно: прикосновения без позволения, улыбка и глаза, полные обожания, заявления о том, что Ильхун — его неприкосновенная собственность, каждой нуне, подошедшей, чтобы взять автограф. Нуны могли только улыбаться, хотя черт знает, что творится внутри них, когда они слышат слова, являющиеся частью столь откровенного фансервиса. Ильхун привык к этому фансервису. Фансервису. Фансервису. Фансервису. Даже если Сондже говорил, что все это не так. Давно уже не так. Тогда как? Ильхун насупился; потому что запутался. Так ему не так и эдак не так, сложный он хен наверное, сложный очень. Сондже обиделся, наверное. Раз взял его книжку. Раз сел не рядом, а в кресло напротив. Ильхун отметил, что никогда раньше так долго не смотрел на Сондже. Просто не позволял, ведь даже взгляд может нарушить человеческое личное пространство. Он уже давно понял, что Сондже не имеет своего такого — решив, что личное пространство Ильхуна подходит ему больше, чем собственное, Сондже туда буквально переселился. И что прикажете Ильхуну делать, если без этого никак? Если без этого не так? Если руки чешутся, насколько неправильна вся эта ситуация. Ведь Сондже должен сидеть сбоку; с правого или с левого. Ведь Сондже не должен читать книжки; и уж тем более, с таким количеством страниц, что сразу ясно — надолго. Ильхун морщится, продолжая сверлить Сондже взглядом. Посмотри на меня, как раньше. Ну пожалуйста, посмотри. Я даже не буду против. Не закачу глаза и не выскажу свои претензии. Потому что тебе чертовски идет этот джемпер. Потому что ты так далеко, и некому убрать с твоих глаз непослушную отросшую челку. Потому что ты не дышишь в шею. Не нарушаешь личное пространство. Не беспредельничаешь. Ты Сондже или кто? Ильхун не уверен, что все так. Он не уверен, что не будет вести себя, как обычно, если Сондже надоест перелистывать страницы и бегать глазами по новым строчкам, задерживаясь на особо интересных моментах. Ильхун не уверен, что сглатывает тихо, потому что со стороны не слышит. Ильхун не уверен даже в том, что не портит сейчас обивку дивана ногтями. Так и хочется крикнуть: Все, хватит. Смешно вышло, намек понят. Я исправлюсь. Но из того, о чем Ильхун сейчас подумал, крикнуть получится разве что первое предложение. Возмущенно, капризно, все равно что красное жирное ВЕРНИСЬ КО МНЕ. И в тот момент, когда воздуха в легких Ильхуна оказывается достаточно для хотя бы попытки, когда губы приоткрываются для того, чтобы попробовать что-то сказать, Сондже поднимает голову и смотрит. Немая сцена, не требующая пояснений. Объяснений. Ильхун ничего не хочет. В горле першит, после попытки, которая просто-напросто не состоялась, а еще колени почему-то друг к другу прижимаются, что только одно означает — Ильхун глупо волнуется. Потому что Сондже смотрит на него, как даже на книгу не смотрел минуту назад. Не так — как даже на Ильхуна ни разу не смотрел да этого. Если быть честным с самим собой, Ильхуна уже подташнивает от новизны ощущений, потому что словно крутой аттракцион — вверх и вниз, вверх и вниз, мертвая петля. Надоело, что все так без предупреждений. Сондже смотрит на губы Ильхуна слишком вызывающе. И ничего такого пошлого нет в его взгляде, просто долго. Непозволительно долго. Это нарушает не только личное пространство старшего, но и всевозможные моральные, нравственные понятия. Его выбрасывает с аттракциона в тот момент, когда слова режут тишину острыми ножницами, его слова: — Что? Хочешь поцеловать? Эти губы. Интересно, он правда хочет поцеловать? Может, на них что-то попало? Что-то прилипло? Может, он снова кусал их, не осознавая? Может, Ильхун такой дурак. А может, Сондже и не читал шотландский роман. Потому что кивает как-то слишком быстро. В тумане этого едва ли диалога, Ильхуну кажется, что он как принц из их песни — становится зомби. Ничего не понимает, но в то же время, слишком многое медленно, но осознается. Ильхун все еще не уверен, что не убежит сейчас туда, где в принципе кто-нибудь есть. В любой непонятной ситуации — прячься за лидера. — Так иди сюда. Нет, Ильхун уверен, что Сондже не пойдет. Он не пойдет. Сядь обратно, макне-переросток, просто сядь обратно на свое гребаное кресло и сиди там до бесконечн… Сондже еще капризнее, чем Чон Ильхун. Юк Сондже получает то, что хочет, всегда. Только не ищет легких путей, пользуясь какими-то глупыми, но сложными. Завернуть все таким образом, чтобы с согласием Ильхуна коснуться его губ своими губами, так еще и тринадцать страниц книги для этого прочитать — Сондже нет в подобном равных. Ильхун думает, что теперь — все хорошо. Все обычно, и он уверен, что только младший настолько безболезненно и приятно нарушает его личное пространство; мягко касаясь пальцами подбородка, чтобы приподнять голову и так же мягко поцеловать, сначала лишь просто касаясь своими губами чужих. Сондже всегда умиляло, что они сердечком. И что у Ильхуна ресницы слишком длинные. И кожа слишком нежная. Да и если бы он девочкой родился, было бы проще. О них бы писали в газетах и на всех новостных сайтах. Свидания с папарации и парные колечки. Пиар друг друга в интервью для какого-нибудь журнала. Ничего этого нет и не будет. Сондже только по этой причине не целует глубже, хотя мог бы и хочется. Ильхун же не думает. Совсем ни о чем не думает, просто расслабляется. Прикрывает глаза и тянет этого придурка на себя, за джемпер. Который идеально на нем смотрится. Сондже отстраняется, осторожно, смотрит на Ильхуна. Уже не так, уже иначе. А Ильхун улыбается, как улыбнулся бы Сондже, если бы был девушкой. Или если бы Сондже, плевать на все морали, был его парнем. Отвратительно, наверное. Но Ильхун так не думает; ведь главное, чтобы было хорошо. Главное, чтобы было… как обычно. — Ничего не скажешь даже? Сондже удивлен, наверное; насколько хорошо Ильхун его знает, сложно ответить, но в голосе слышится удивление. Ильхун понимает, что странно. Ведь он ненавидит прикосновения. Поцелуи и объятья. Но без Сондже как-то дико, неправильно. И если он поцелует его глубже, то Ильхун разрешит этому стать их «обычно». Потому что будет хорошо. Когда младший касался его губ своими, позволяя прикрыть глаза. Хорошо было уже тогда. — Могу только поторопить или пнуть, больно пнуть, очень больно. Сондже недолго еще смотрит на него так, будто они едва знакомы, а потом смягчается и привыкает, кажется, к новым правилам. В которых Ильхун не кричит на него за проявление любви. Которая до этого казалась одному ненавистнику скиншипа просто фансервисом. — Так поторопи меня. От пинка я, пожалуй, откажусь. Потому что Сондже знает, Ильхун чувствует себя девчонкой после любого удара — уж слишком плохо у него получается. Потому что Сондже знает Ильхуна, знает новые правила и сходит с ума по черным в полумраке гостиной глазам хена — поэтому позволяет себе уткнуться лбом в чужой лоб, коснуться чужого кончика носа своим. Сделать все это, глядя другому парню в глаза. Оба понимают, насколько ситуация неправильная, какие наложены запреты на все эти прикосновения и действия, но обоих это и сподвигает. Оба считают это запретным плодом, который есть возможность попробовать. Заранее зная, что понравится. Но Ильхун не Ильхун, если не пнет все же младшего. И да, как-то ущербно вышло, зато заслуженно. Горячий шепот, который смущает их обоих, Ильхун применяет впервые; до этого, он пользовался только выразительностью своих глаз. Никогда не приходилось шептать, вызывая у самого же себя мурашки по всему телу от непривычного интима. Да и никому шептать было, пока Юк Сондже не вынудил. — Поцелуй меня. По-настоящему целуй, словно любишь. Сондже усмехается только и седлает колени хена, своими же упираясь в диван, обивку которого Ильхун думал, что безнадежно попортил. Щекой касаясь щеки Ильхуна, Сондже примерно так же шепчет в ответ. Разница разве что в том, что он — Сондже, не Ильхун. — Я люблю тебя, Ильхунни. Реппер чувствует своей кожей его кошачью улыбку и… не верит. Потому что он знает Сондже, как все пальцы на своих конечностях. Потому что это не причина, почему он не верит. Наверное, Ильхун просто сомневается, что такие слова можно сказать серьезно с улыбкой Сондже. — Как любишь? — Так, как не надо. Ильхун впервые рад, что Сондже серьезен. Не улыбается. Кажется, Ильхун чувствует запах его парфюма. А еще ресницы чувствует, дрожащие над его кожей. И призывает снова: — Хорошо, поцелуй меня. Говорит: — Потому что я тоже люблю тебя. Ведь: — Тогда поцелуй будет настоящим, верно? Сондже целует, а Ильхуну кажется, что дольше не надо, чтобы попасть в книгу рекордов. Его язык плавится, становится влажным, когда Сондже скользит по нему своим языком, уже влажным и острым. Ильхун теряется, хватаясь за его джемпер, когда пальцы Сондже поглаживают горячие щеки. И растворяется в Сондже полностью, когда поцелуй заканчивается, но начинается вновь где-то в районе шеи. Самого чувствительного места, самого запретного для Сондже. Ильхун когда-нибудь найдет такое для себя тоже. А Сондже не нужно чувствовать губы хена, чтобы раствориться в их новой обыкновенности одновременно с ним. Сондже знает просто, что Ильхун-хен — подлый обманщик, на самом деле любящий прикосновения. Просто для того, чтобы позволить себя касаться, нужно было дождаться человека, который будет любить тебя по-настоящему; еще до дебюта, Юк Сондже прикладывал все усилия, чтобы однажды настал этот момент — когда хен сам поймет, что нуждается в нем. А Сондже просто озвучит свои чувства; сильные, как высокобюджетный фильм. And he won't stop this thriller.