в списке твоих девиаций

      у кейске от электрического света ламп глаза неприятно саднит. в участке воняет мочой и куревом; крепнет стойкая ассоциация к тому, что копы — мусор, и дом их — помойка. где-то в коридоре мать — он слышит ее голос, срывающийся на высоких полутонах — втирает капитану, что у кейске «есть железное алиби». втирает, что ее шестнадцатилетний сын непричастен к разбойному нападению. все вокруг — да, разумеется, но не он.       это стыдно вообще-то. он не просил ее приходить. на самом деле, мамина забота, укутанная в затрещины и фальшивые слёзы, ему поперёк горла стоит лососёвой косточкой. вроде бы не большой, но гибкой настолько, что никогда не сломаться. кейске зовет маму ведьмой не в пример своим сердечным безмамным дружкам. они его осуждают — безмолвно или вслух; баджи до пизды, в сущности. осуждают все, кроме одного.       «дамочка, знаете, список девиаций вашего сына…»       кейске некрасиво, криво усмехается. в кабинете он остался один, красоваться не перед кем. в кабинете только он, пухлая папка с его личным делом, остывший кофе в нелепой кружке с кривой фотопечатью смазливой женщины. кажется, она беременна? или лазерный принтер поплыл, когда наносил фотку — хуй его разберёт. хуй его разберёт, насколько велик список его девиаций.       21:49       от: тора       они тебя ещё там держат?..       кейске лениво щёлкает по клавишам битой мобилы. он чувствует себя крутым. он чувствует себя первосортным дебилом. счастливым до ноющей боли в дёснах. несчастным, как псина, обоссавшая ковёр. его выставят за дверь на ночь, не иначе.       21:55       кому: тора       мои отклонения обсуждают.       не ссы тебя никто не успел заметить       збс что те додики рядом пиздилку начали       кейске тащится, по-собачьи тащится, набирая каждый иероглиф в смске. тащится, потому что живой и может. потому что день рождения лучшего друга — достойный повод загреметь в кутузку. печальная традиция его (их?) жизни. лучшая мысль — сентиментально сжечь тачку. не завершить их цикл, но завершить их день, в котором они успели облазить почти половину токио. это, конечно, была его идея.       «дамочка, ради бога, вы не кричите, вы услышьте меня — там камеры…»       и на них нихера не видно. кейске знает, что нихера (кроме задницы его байка), потому что коп-идиот оставил на столе распечатки. прессует там его мать вместо того, чтобы читать нотации малолетнему выблядку. на нем куртка самой конченной банды гопников, и тот факт, что капитан полиции до сих пор этого не выкупает — комедия, на которую баджи согласен смотреть ещё минут двадцать. потом ему станет основательно скучно. потом ему нужно выйти из кабинета и серьезно сказать, что его мама не заслужила таких страданий. что ему не хотелось ее подводить, что дурацкое совпадение гложет его и навязывает чужую вину.       минут через двадцать кейске скажет, что тачку поджог не он, а те самые «плохие ребята», затеявшие драку. скажет не потому, что ссытся ответить, но потому, что в заброшенном зале игровых автоматов сегодня будет ебейшая туса. в конце концов, сколько раз казуторе ханемии исполнится семнадцать лет?       22:03       от: тора       мне жаль       22:04       от: тора       буду на нашем месте       это плохой звоночек. обычно тора шлёт дебильные смайлики, делает кучу опечаток, потому что его пальцы движутся быстрее, чем его мозг. кейске знает об этих мелочах, потому что они переписываются ночи напролёт. о тёлочке из параллели, о последнем замесе, о новом байке, о том, что нихера не получается заснуть.       — йошида-сан, послушайте…       это так естественно получается: врать самовлюблённым ебанатам, которые почему-то преследуют его почти с рождения. врать тем, кто тебя не видит, кто рассматривает отражение своего эго на дне твоих поплывших зрачков — легко. легко даже для второгодника с длинным списком поведенческих девиаций.       — йошида-сан, моя мать не заслужила…       кейске видит свое отражение в стекле доски с объявлениями. кривой обмылок его серьезной рожи под надписью «особо опасен». так смешно становится, что на инстинктах хочется ткнуть локтем в тёплый бок. хочется сказать: «ха-ха, зацени, братан, я опасный». только по правую руку смрадная пустота полицейского участка и больше — ничего.       рёко картинно прикрывает рот ладонью, когда кейске начинает загонять про ответственность за былые проступки. она, в принципе, все знает. знает, что обречена мотаться с ним по участкам ещё пару лет. знает, что в противном случае — только от него отказаться. знает, что шестнадцатое сентября — день рождения главной девиации ее сына. и — поразительно — почему-то за это не злится.       «я знаю его мать», — говорит она одним вечером, когда казу остаётся у них с ночевкой. кейске приносит ей сигареты в нелепой попытке расположить, но рёко будто бы и не против вовсе. будто бы рёко «за», что под ее крышей спит безумный сученыш, почти прирезавший ее сына.       «та ещё сучка», — говорит рёко.       «пусть остается, насколько захочет», — выдыхает в окошко сизый дым.       «с ним ты хотя бы не дерёшься в гостиной».       кейске, склоняя голову перед копом-идиотом, думает, что его мать — ведьма шесть дней в неделю, но по пятницам — добрая фея. хорошо, что день рождения казу выпадает на пятницу.

***

      в сентябре ошиваться на крыше вообще-то холодно. вообще-то «их место» не «их», а казуторино. просто кейске сюда таскается, когда градус депрессии в токио внезапно начинает расти. кейске дерётся с лифтом (буквально, долбит по сожженным кнопкам), потому что не любит замкнутые пространства. кейске дерётся с дверью — «да открывайся ты, блядина ржавая». кейске дышит на полтона спокойней, когда с обратной стороны слышится немелодичный смех.       — ты ее удел, ха-ха.       — ц, я всех уделал.       иногда ему импульсивно хочется порисоваться. это абсолютно тупая затея — выебываться перед человеком, который держал твои волосы, когда ты впервые блевал после дебильной настойки ханмы. перед человеком, который знает тебя от и до, от макушки до пят и даже немного изнутри, в районе печени. но баджи все равно встряхивает башкой, чтобы волосы развевались по ветру. чтобы тора улыбался насмешливо, чтобы протягивал ему руку.       — мать разозлилась?       — да как обычно. помандит, перестанет.       — она тебя сожрет, ты же знаешь? опять попал в полицию, опять из-за меня ха-а…       — не неси херню. уломал ее испечь тебе вишнёвый тортик.       — врешь?       — вру.       ничего смешного вообще-то. ничего весёлого в том, что кейске обречён на неделю мозгового инцеста, на ведро манипулятивных слез, на домашний арест (никаких драк, никаких банд, никакого ханемии) на тяжкие семь дней. только они все равно смеются.       — там тусовка, — казу кивает на мешанину огней внизу. где-то там старый зал игровых автоматов. где-то там из дешевых колонок ебашит фонк, много дрянного пива, горы окурков и подпитых тел. гнилые именины устраивают почти каждому члену банды. сборище человеческого разложения сопровождает тебя в новый год твоей попущенной жизни.       — хочешь?       — не-а.       это хорошо. хорошо, что они могут остаться на крыше. плохо, что казу тянет его к краю, но кейске привык. уже не страшно почти ноги свешивать с семнадцатого этажа. вообще, страх у баджи кейске сходит за рудиментарный орган.       — без тебя этот день был бы отстойным.       — не, не говори ничего ща, ладно?       пока казу смотрит на полыхающий диодами токио, баджи смотрит на него. и почему-то хочется, чтобы они оба молчали. хочется, чтобы это странное чувство внутри, липко оплетающее кишки, разрослось ещё больше. хочется, чтобы в моменте вся жизнь сжалась до крыши, на которой они вдвоём. только все это как-то не по-пацански совсем.       — твои не звонили?       — не думаю, что у них есть время. опять грызутся или типа того.       — мама не против, если ты опять останешься.       — не надо, кейске, я-       — и я хочу. ну, чтобы ты остался.       он уже говорил это. говорил примерно тысячу раз с момента, когда «теперь мы — друзья». только сегодня звучит как-то иначе. не по-пацански, не по-братски звучит. «по-пидорски», — подсказывает умудрённое бытом гопников подсознание.       по-пидорски. кейске кривовато усмехается, трясёт башкой, чтобы ветром выдуло все, что «по-пидорски». уж если кто и не педик в его искареженном мире, так это казутора ханемия. и он сам вообще-то — тоже. просто в шестнадцать твое мироустройство дает трещину. границы расшатываются от любой ерунды, в которую ты влипаешь.       «ерунда, в которую ты влипаешь» — синоним простого «по-пидорски». наверное, хорошо, что кейске прогулял урок о синонимах.       — я люблю тебя, ты знаешь?       — ха-ха, я тебя тоже, братан.       у казуторы раз в пятилетку кислотные слаймы радужек превращаются в тёплые солнца. и улыбается он так, будто бы в его голове не ползают радиоактивные черви. так, будто кейске его совсем не знает. так, будто он сам знает кейске на тысячу миллионов процентов. казутора берет его за руку и улыбается так, будто точно выкупает, что сегодня все иначе. и сплетает их пальцы «по-пидорски».       — это странно.       — разве?       — ага.       — я могу отпустить.       — не, не отпускай. мне нравится.       на губах нескуренной сижкой тлеет тёплое ощущение. они могли бы по-пидорски лизаться, толкаясь языками. могли бы стаскивать друг с друга куртки, отползая от края крыши. кейске прошептал бы прямо в пробитое серьгой-колокольчиком ухо: «с днём рождения, тора». касался бы жженых осветлителем волос. это был бы самый (не)реальный подарок на семнадцатилетие.       но они просто держатся за руки. жуют несбывшуюся мечту, одну на двоих, на вкус отдающую горькой иронией. курят пополам последнюю сижку. в ссыкливом молчании уезжают спать под вечно бдящим взглядом рёко.       страх дарить лучшие подарки в этом году снова побеждает.