Всё мертво, всё незаменимо

Усталая рука потянулась к прозрачной чашке. Он проснулся посреди ночи со страшной головной болью; во рту пересохло. Холодное стекло заставило мелко вздрогнуть. Вода билась о стенки — так сильно он дрожал. Таббо опрокинул в себя стакан, выпив всё за один присест. Жидкость обожгла глотку и скатилась в изгрызенный алкоголем желудок. Это была не вода. Он поставил чёртову чашку обратно на стол с глухим стуком. По позвоночнику пробежали мурашки, у склер собралась горячая влага. Таббо сжал губы и откинул голову назад, как бы не давая слезам вытечь. Когда внезапно накатившая волна прошла, а ком горечи отступил от горла и вернулся в печень, он закрыл глаза ладонями, зарывшись в спутанные волосы, прижался спиной к стене и сполз на пол. Ему хотелось ударить себя, размазать лицо о могильный гранит, чтобы чувствовать слепую, но яркую боль снаружи, а не горечь потери внутри. Чтобы она, боль, убила его, некрасиво и жестоко, убила прямо здесь, на грязном кухонном полу, и закопала рядом с ним. Но она этого не сделает. Он будет ещё раз стоять на табуретке, держать палец у спускового крючка, примерять холодное лезвие к искалеченной коже, набирать в шприц золотую дозу; а она будет молча стоять в стороне и смотреть на него с такой тёплой грустью, таким чётким сожалением. Она ничего не сделает. Его губы искривились в печальной усмешке, не над чем-то — над самим собой. Он тихо рассмеялся, и смех его был едва отличим от сухих рыданий, которыми он заменял плач. Таббо не плакал. Из сотен раз, когда ему хотелось это сделать, он позволил себе такую слабость лишь однажды. После смерти Томми. Он тогда спрятался ото всех и разрыдался. Да так сильно, словно плакал не только за смерть самого близкого человека в своей жизни, а и за всё остальное: за то, что стал солдатом в тринадцать лет, а президентом — в шестнадцать, за то, что попробовал вкус ежеминутной паранойи, будучи шпионом, за то, что пережил смерть и предательство, за то, что проебался в очередной раз и окончательно потерял страну, безоговорочную любовь к которой в нём растили с детства. Конечно. Развал нации, смерть лучшего друга, смерть мужа — никого и ничто он так и не смог уберечь. Да, Томми вернулся, но благодаря кому? Судьба вручала Таббо десятки шансов, но он так и не смог оправдать своё существование. Не страх удерживал его в этом мире. Наоборот. Он боялся жить дальше, уйти вслед за мужем было бы малодушием чистой воды. Просто Томми всё ещё был здесь. Таббо никогда ни во что себя не ставил, его ценность и право на жизнь оценивались пользой, которую он мог принести другим. Так вот пока Томми жив, он обязан оставаться здесь. Просто на всякий случай. Он чувствует, как голова тяжелеет от пьяного вороха мыслей, глаза медленно закрываются, он снова в отключке. Таббо сделал последний глоток, уже даже не морщась, настолько спустя время привыкаешь к тошнотворному послевкусию. Пустая бутылка полетела в угол комнаты, к остальным. Уже собравшись потянуться за следующей, он вдруг зацепился взглядом за луну, подёрнутую тёмными облаками, за окном. Немного подумав, Таббо взял сигареты со стола и пошёл на балкон. Он курил прямо на кухне всё это время. Потому что теперь сохранять чистый воздух в доме было бессмысленно — просто не для кого. Но в этот момент нечто заставило его подняться с места и хотя бы так выйти на улицу. В маленьком помещении запах затхлости и алкоголя быстро начинал давить на мозг. Морозный осенний ветер путался в грязных волосах. Всё это время он менял одежду, лишь когда просыпался в луже собственной блевоты — временами он даже наивно надеялся на то, что однажды захлебнётся и умрёт таким жалким способом — а мылся и того реже. Человеку, который каждый день просыпается, бухает, курит, бухает и снова отрубается на полу в коридоре или на кухне, нет никакого дела до гигиены. А на полу он спал, потому как просто не мог позволить себе даже приблизиться к спальне, ведь там: фотографии в рамках, чистые костюмы и выглаженные галстуки, постельное бельё, до сих пор хранящее на себе его запах — там живёт память. А тот факт, что всё, что от него осталось, — лишь скоп воспоминаний, заставлял сердце сжиматься ещё сильнее, а тошноту вновь подкатывать к горлу. Он зажал сигарету меж зубов и, немного повозившись с зажигалкой, закурил. Даже не стараясь время от времени доставать, курил так, выдыхая крепкий дым через нос и приоткрытые губы. Таббо ничего не чувствовал. Это подкупало. Он ощутил на плече лёгкое, эфемерное касание. Ему не было страшно — ничто и никто уже не сможет сделать ему больнее, чем есть на данный момент. Таббо глядел вдаль, в чёрное, как смоль, небо; он краем глаза заметил, как с ним поравнялась высокая, худощавая фигура. Призрак облокотился о чугунные перила и тоже устремил взор вперёд, не задерживаясь ни на чём конкретном. Они с ним были страшно похожи: те же тонкие запястья и длинные конечности, те же вьющиеся волосы почти до плеч, те же утончённость в движениях и ровная, несмотря на рост, осанка. Но всё это не имело значение, ведь были и различия: у него была чистая кожа — ни намёка на шрамы от слёз под глазами, а каждое его действие не несло с собой ни капли жизни, жалость или ироничная усмешка — верх эмоций в его голосе. Чем-то он напоминал боль. Такой он был, мёртвый. И вовсе не из-за своей фантомной сущности, скорее, это было его чертой, ведь живые тоже такими бывают — холодные и расчётливые, точно безучастные наблюдатели. По крайней мере, он так выглядел. Таббо протянул пачку, не сказав ни слова. Здесь такой жест не обсуждают. — Не курю, — тот же тембр голоса, такой родной. Но это было довольно странно: Таббо никогда не встречал некурящего человека на этом сервере. — Врёшь, все курят, — он впервые за последние две недели по-настоящему говорит с кем-то: не перебирает слова в голове, не материться, разбивая кулаки о стену, не ноет. — Я буквально привидение. — Гостбур шабил мет как не в себя, будучи привидением не меньше твоего, — он тихо усмехнулся, проваливаясь в мысли. В памяти всплывали яркие картинки прошлого. Даже несмотря на то, что Гостбур был лишь остаточным фантомом и имел мало общего со своим хозяином, эту черту, если это можно было так назвать, он от Уилбура всё же унаследовал. Но это была только Уилбуровская тайна. Ему удалось прожить недолгую жизнь, но при этом успеть дотронуться до всего, до чего смогла дотянуться рука — а руки у него, однако, были длинные — умереть и возвратиться вновь. Загадочная личность. Бывший президент, искусный манипулятор, отродье революции, в конце концов слетевший с катушек террорист, разрушивший свою незаконченную симфонию на её пике. Но Таббо не мог размышлять о Уилбуре как о «какой-то личности», потому что он был одним из тех, к кому тот не только прикоснулся, но облапал каждый сантиметр, оставив на его душе один широкий след. — Может, в другой раз, — призрак бросил тему. Он не хотел говорить о Уилбуре, не хотел говорить и думать ни о ком, кроме Таббо. Что, к слову, было довольно недальновидно, ведь ничто в их маленьком мирке невозможно обсуждать, не упоминая при этом Уилбура. С другой стороны — эта весьма живая черта будто опустила фигуру призрака в глазах Таббо чуть ближе к земле. Несмотря на свою внешнюю холодность, он всё ещё вёл себя как человек. Он прижимается спиной к стене. Бутылка мягко падает на пол, выскользнув из ослабевших пальцев. Чужая ладонь ложится ему на грудь, даже сквозь неплотную ткань Таббо чувствует её холод. Она нисколько не давит на него, тем не менее, он понимает, что даже если очень захочет сдвинуться с места, просто не сможет — горечь не позволит. Рука не спеша скользит вниз, задерживаясь на внутренней стороне бедра; он чувствует, как собирается тепло внизу живота. Он видит перед собой его, внимание цепляется то за жидкие чёрно-белые пряди, то за редкие чешуйки на коже. Таббо искренне хочет видеть в нём другого человека, но горечь не позволит. Его больной мозг не может не представлять тепло родных касаний, вместо холода чужих. Он помнит лишь одно правило, которое он выдумал на случай развала остатков его принципов: не смотреть в глаза. Призрак пытается поймать его взгляд, но Таббо стыдливо отворачивается и смотрит в пол. Тот пробует снова, но осознав, что ничего не выйдет, бросает это занятие. Таббо не чувствует с его стороны ни разочарования, ни отвращения, но от того ему лишь хуже. Лучше бы он ненавидел его, лучше бы избил до полусмерти за литры жалости и убогую неопределённость. Но призрак этого не делает. Вместо этого он опускается перед ним на колени; Таббо откинул голову назад, уставившись помутнённым алкоголем взглядом в потолок, он слышит щелчок ремня, из приоткрытых губ вырывается прерывистый выдох. Таббо зарывается пальцами в чужие волосы, надавливает слегка, не настаивая: ему нравилось такое, он помнит. В горле собирается ком, он, как всегда, проглатывает слёзы. Ведь больной мозг не может не представлять, как перед ним на коленях стоит он, а не остаточный призрак — самое яркое напоминание, что когда-то Таббо существовал в одной вселенной со своим мужем. Время давно перевалило за полночь, а он до сих пор не вырубился в обнимку с полупустой бутылкой щедро разбавленного абсента. В какой-то момент алкоголь просто перестал мутить разум. Таббо наоборот начинало казаться, что мир вокруг стал ярче, даже в темноте: картинка резче, звуки громче, а мысли ясней. Это раздражало, так быть не должно. Но и остановится он тоже был не в силах. Поэтому он сделал ещё несколько глотков прямо с горла. Вкус всё ещё был отвратителен. Всё это время, сидя за обеденным столом, он не мог отвести взгляд от стула напротив. Тот стоял там, совсем пустой и одинокий. Никому не нужный, прямо как и сам Таббо. Ему даже вдруг начало казаться, что вот сейчас на этом месте разверзнется чёрная дыра и поглотит стул. Поглотит за его бесполезность, за излишество, лишь бы не мозолил глаза. Но этого всё никак не случалось. Вообще, как ни странно, почти всё из того, что Таббо так хотел, так и не произошло. И касалось это не только его пьяных бредней, а всего вокруг: Таббо хотел свободы и мира, а получил войну; он не хотел быть политиком, а ступил на пост президента, хотел защитить родного человека, а стал вдовцом в восемнадцать лет; не хотел превращаться в своего отца, а теперь считает третью неделю в запое. И всё это лишь по его вине. Таббо разрушил собственную жизнь, не дотянув и до двадцати. Он затушил сигарету о предплечье и бросил окурок в пепельницу рядом. Он вдруг заметил ещё чьё-то присутствие. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто сидит на столешнице позади него, закинув ногу на ногу и изредка подёргивая хвостом. Таббо почему-то вдруг захотелось закричать, всего на секунду, тем не менее, захотелось. Он тяжело вздохнул и прикрыл глаза. В желудке возилась тошнота. — Он каким-то образом сумел подарить мне надежду, — хрипло сказал он, не совсем понимая, к кому вообще обращается. — На то, что существует сценарий, в котором нашу страну не подрывают сумасшедшие ублюдки через каждые полгода, в котором те же ублюдки не манипулируют нами, используя в личных целях, в котором существует мир узкой ответственности и уверенности в завтрашнем дне. — Таббо замолчал, чтобы, будучи всё же под градусом, собрать слова в адекватные предложения, прежде чем продолжить свой монолог. Он постукивал пальцами по стеклу, наблюдая, как плещется зелёная жидкость внутри. — Я удивлён, потому что из нас всех он меньше всего хотел жить. Он этого никогда не озвучивал, в отличии, например, от Томми. Забавно, потому что на первый взгляд и не скажешь, что Томми из тех, кто станет делиться своей болью. Но если взглянуть поближе, то становится очевидно, что он не стесняется любых своих эмоций, будь то гнев и радость или печаль и ужас перед своим манипулятором. Ну вот они оба хотели убить себя, просто один об этом молчал. И я всё понимал, но не знал, как ему помочь. Я сейчас говорю так, словно он по своей воле ушёл, — Таббо горько усмехнулся. — Его убили. Но я почему-то почти уверен, что какая-то его часть была рада этому. Она была рада освободиться. Таббо снова остановился. Он почувствовал, как впервые за все эти недели горечь наконец словно выходит из него. Она всё ещё болит, но будто бы не только внутри, в одном месте под рёбрами, но и снаружи тоже. Он достаёт ещё одну сигарету, закуривает. — Он однажды пожертвовал собой, чтобы спасти меня. Без колебаний. Чего я, блять, не заслужил. Это я должен был жертвовать. Но дело даже не в этом. Он ведь мог не умирать тогда. Он мог подождать, пока мы притащим что-нибудь тяжёлое, и… Но он не сделал этого. Не стал ждать. Он убил себя намеренно не потому, что хотел спасти меня. Он просто хотел умереть. Стать ближе к перманентной смерти. К точке невозврата. А я ничего не сделал, чтобы защитить его. Не уберёг. Не оправдал существование. Таббо слышит, как призрак спрыгивает на пол; мягкие шаги приближаются к нему. Он обнимает его сзади, кладя руки на плечи. Аккуратные пальцы одним лёгким движением забирают сигарету из его рта. Через пару мгновений он чувствует, как тот глубоко затягивается прямо у его уха; густые струйки дыма ползут по лицу, греют старые шрамы. И в этот момент Таббо вдруг думает о том, как сильно он хочет поцеловать его — не покойного мужа, а призрака. — Ты не виновен, — три слова из чужих уст не могут оправдать его. Они не могут заставить его отпустить все слои самобичевания и ненависти к себе, которые он наживал с детства, столько, сколько себя помнит. Но есть в этом голосе нечто спокойное и утвердительное, такой тон не оставляет возражений. И это нечто на несколько мгновений заставляет его почувствовать себя по-настоящему свободным. Чувство проходит, но терпкое послевкусие остаётся. Ощущение похоже на то, когда в лёгкие впервые за пару минут удушения поступает воздух — одновременно приятно, но в то же время больно в груди. — Ты не он, — Таббо говорит это вслух. Он очень часто повторял это у себя в голове, но никогда не озвучивал. — Я знаю, — в этом ответе, как и всегда, нет ни капли сожаления. Его извечное спокойствие не раздражало, оно, скорее, вызывало зависть. Он действовал, как родитель, который понимает, что, чтобы успокоить ребёнка в истерике, сделать можно многое, но точно не кричать и плакать в ответ. — Вы абсолютно разные люди, но из-за внешнего сходства я отчаянно пытаюсь заменить его тобой, — оказывается, говорить вслух ещё больнее, чем просто перебирать эти мысли в голове. Будто в этот момент Таббо не только для себя, но и для внешнего мира окончательно подтверждает, какой он на самом деле ублюдок. — Я знаю. — Таббо не понимает. Не понимает, почему призраку всё равно. Его используют, плюют на его чувства и эмоции. С ним обращаются, как с вещью, а он принимает это как должное… О. Ну, конечно. Как же он сразу не заметил. — Насколько мы с тобой похожи, — Таббо не видит его лица, но слышит улыбку в голосе. Теперь он, кажется, всё понял. Однако не мог не уточнить: — Тогда почему? Почему ты возишься со мной? — Я чувствую привязанность. Я хочу помочь тебе. — Они молча докуривают сигарету. Вот, что происходит, когда в темноте встречаются двое слуг. Один помогает нести свечу второму, тому, что больше сломан. — Может, однажды ты перестанешь видеть во мне только его. По крайней мере, ты делаешь успехи. Таббо думает, что никогда к этому не привыкнет.