некоримый

***

в этом мраке есть место, куда приходят животные. ты можешь содрать с себя кожу в приступе каннибализма.

«не смей, блять, не смей. не смей, не смей, не смей...» — как заевшая пластинка твердит у себя в голове минхо, пока с опущенной головой тащится по абсолютно разъёбанному и грязному подобию улицы мимо бесконечных листовок с ненавистным ликом негласного лидера. приступ уже близко и его лучше переждать у себя дома, либо в любом другом помещении на худой конец. на улице нельзя, никак нельзя. ли чувствует как по пищеводу вверх поднимается тяжёлый ком, и это не предвещает ровным счётом ничего хорошего: время на исходе, у него, кажется, ещё около пятнадцати минут. демоны внутри неистово бушуют, требуют жестокого подношения: плоти и крови прогнивших республиканских жертв; кровавой бани, если угодно. хёнджин смотрит на это с большого баннера на столбе своими лукавыми раскосыми глазами-скрижалями, безмолвно поощряя то ли самого минхо на зверское деяние, то ли его демонов на то, чтобы те уничтожили ли окончательно, уподобив хвану. хищный оскал бешеной псины расползается на губах, в глазах загорается блядский азарт убить, убить, убить… хёнджин, кажется, тоже едва держит себя в руках. «хван хёнджин». одиннадцать букв, олицетворяющих отвратительное и мерзкое существо, тянущее свои костлявые руки во все стороны республики. хладнокровный, с безумным оскалом, он как самый настоящий ночной кошмар, ковыряется в твоём сознании, проходит сквозь глазницы, оставляя после себя мерзкое ощущение прохлады. нельзя смотреть в гниющие в своём безумстве, чернеющие омуты глаз хёнджина. хван залезет тебе в душу через слабые угольки, затуманено смотрящие на побитые бараки окраин города греха; убьет всё то светлое, что ещё могло остаться; сорвет цепи; сведет с ума; и, в апофеозе трипа маниакального чувства безграничной власти над слабой и беспомощной человеческой душой, в конце концов уничтожит тебя. хёнджин — антихрист, отец лжи, велиал, собственными руками превративший город греха в сосуд беззаконий, в место обитания изобретателей злых дел и порочных искусств. он по собственному желанию причислился к дьяволу как предводитель третьего чина: хван изначальное зло, существовавшее со дня сотворения этого города, нет, самой республики как единого разлагающегося трупного месива людских пороков. и поэтому смотреть на него минхо не будет. находясь на грани сумасшествия, он спиной приваливается к oблёвaнной кем-то до него стене дома и тяжело оседает на землю, загребая черный грунт короткими ногтями, пока вцепляется в него в поисках то ли сил, то ли блаженного умерщвления. руки слабо потрясывает, а в глотке что-то чешется и просится наружу так сильно, что хочется выдрать её вместе с трахеей. времени добраться до своей маленькой квартирки уже нет, придется справляться тут. ли на тяжелом выдохе поднимается и делает несколько шагов, скрываясь за углом дома. опирается плечом на кирпичную кладку, почерневшую и потрепанную временем, и, подцепив пальцами арматуру, проскальзывает в дыру радостно-зловещего чрева здания. наверное, если он сам там не сдохнет, то его сожрут. это будут очень долгие пять часов. мерзкая улыбка хвана, соглядатайствующего за этим с большого постера дома напротив, любовно проводит взглядом спину минхо. изгнивающее нутро хёнджина нашло новую игрушку.