«Эрвин»

Эрвин. Э-эрвин. Эр-р-рвин. Леви цыкнул и откинулся на ствол дерева. Лучи закатного солнца, пробивающегося сквозь листву, слепили глаза, с полигона доносились голоса возвращающихся в штаб новобранцев. Тоненьким, звонким ручейком вливалось в чужую речь щебетание Изабель. А Леви отлынивал и от тренировки, и от возвращения в толпе — взобрался на толстое, крепкое дерево и укрылся в ветвях от чужих глаз. Он полюбил высоту. Поднявшись на Поверхность, старался взбираться как можно выше, потому что здесь действительно можно было подняться выше других, не то что в Подземном городе: как ни взлетай к потолку, потолок всё равно находится под чужими ногами. Здесь над Леви были лишь небо да быстрые, прекрасные птицы, парящие, планирующие, стремительно пикирующие. Леви следил за ними, Леви учился у них. Все в разведке восхищались его владением приводом, а он подглядывал новые манёвры у стрижей, ловящих мошкару на закате. Мир был устроен так забавно. Но забавнее всего Леви находил то, что его тянуло к Эрвину Смиту. К человеку, которого он пришёл убить. Смит раздражал, подбешивал, выводил из себя одной лишь ухмылкой, но было в нём что-то такое, что на него хотелось смотреть, что его голос хотелось слушать, что за ним хотелось идти — пока не придёт час вонзить ему в горло клинок, разумеется. Даже его имя словно обладало колдовской, магической силой. Леви долго противостоял искушению, но здесь, на высоте, поддался и разомкнул губы. — Эрвин. Слово прозвучало тихим выдохом, легко и приятно прокатилось по языку. Леви прислушался к нему, завидуя красивому звучанию. — Э-э-р-рви-ин. Эрвин. Э-эрвин. Было в этом имени что-то от раскатов грома в вышине, что-то от волны, накатывающей на берег. Оно звучало то жёстко и холодно, словно незыблемая скала, то тепло и успокаивающе, будто языки пламени, согревающие руки. На выдохе казалось лёгким ветерком, на вдохе — шелестом мягкой травы. Леви никогда не верил в волшебство, но не мог не признать: в одном этом слове, таком коротком и незатейливом, точно заключены были некие чары. — Эрвин. — Леви! Леви вздрогнул и едва не свалился с ветки, на которой сидел, свесив ноги по обе стороны. Глянул вниз — разумеется, Смит; кому ещё взбредёт в голову искать не вернувшегося со всеми злобного хмурого коротышку из Подземки. Даже Флагона никогда не волновало, если Леви пропадал, хотя капитану вверили трёх новичков под полную ответственность. А вот Эрвина волновало. А может, он сейчас призвался на магические чары в звуках своего имени. Леви надеялся лишь, что тот не слышал, как он произносит его на все лады. — Чего надо? — огрызнулся он, смерив недовольным взглядом фигуру далеко у себя под ногами. С высоты казалось, что Смит — совсем маленький, что его можно раздавить, наступив на него гигантским сапогом, как давят людей титаны. Поддавшись искушению, Леви качнул ногой, загораживая мыском сапога человека внизу, и довольно хмыкнул — словно размазал того по траве. — На ужин опоздаешь, — заметил Эрвин из-под сапога, разрушая игривую фантазию. — Можно подумать, там ужин, как у короля, и ты сам его готовил, чтобы меня ублажить! — фыркнул Леви, но на ветке поднялся и, выхватив рукояти УПМ и вдавив рычаги, в пару ловких прыжков спустился на землю. Отсюда Смит уже не казался муравьём, но Леви по-прежнему смотрел сверху вниз. Как бы то ни было, он не собирался поступаться своей гордостью. Даже ради конспирации. В разведку его взяли не за кроткий нрав, вот он и не намеревался быть паинькой. — А я должен хотеть тебя ублажить? — Эрвин приподнял густые брови. Не насмешливо — скорее, озорно и лукаво. — Ещё как, — дерзко отозвался Леви. — Потому что я могу передумать и сбежать отсюда в любую минуту. Взгляды пересеклись. «Не можешь, — словно бы говорил спокойный и уверенный взор Смита. — Мы оба знаем, зачем ты здесь». «Ни черта ты не знаешь, — мысленно парировал Леви. — Откуда такому холёному хлыщу с Поверхности вообще что-то знать о жизни?» — Меня тут ничто не держит, — заметил он. — И поэтому ты напевал моё имя на все лады? — уточнил Эрвин с лёгкой улыбкой. Леви закусил губу и зло вцепился в него взглядом, пытаясь разглядеть издевку или насмешку, но Смит глядел прямо, с искренним любопытством. — Я проверял, — сказал Леви, стараясь сохранять самообладание. — Подслушиваешь ты меня или нет. А то ходят слухи, что капитан Смит до того любознательный, что подслушивает даже как солдаты срут. Эрвин невольно поморщился, и Леви, воспользовавшись его замешательством, отвернулся и пошагал в сторону штаба. «Повякай мне тут, — думал он, ощущая собственное превосходство. — Эрвин…» * * * Спустя два месяца. — Чего сидим? — Ханджи плюхнулась за стол, и Леви не успел закрыть рукой лист бумаги, на котором старательно выводил ровные буквы. Он сидел в тёмной, пустой столовой, вооружившись грифельной палочкой и склонившись над столом, освещённом украденной со склада масляной лампой. Все давно должны были спать, но, видимо, для вечно задерживавшейся в лабораториях Ханджи колокол отбоя значил не больше, чем для самого Леви. При виде его мимолётного смятения и дрогнувших пальцев глаза Зоэ возбуждённо расширились за бликующими очками, и она выхватила листок из-под его руки. — «Эрвин», — многозначительно присвистнув, прочла она. — Отдай, — мрачно и холодно потребовал Леви. — «Эрвин Эрвин Эрвин Эрвин Эрвин» — скользя взглядом по листу, продекламировала Ханджи. — Это что, письмо Эрвину? Содержательно, мелкий. Но мне кажется, обращение затянулось. Можно уже переходить к сути. — Дай сюда, дура очкастая, — Леви, привстав на стуле, вырвал у неё лист бумаги и сложил вдвое, чтобы букв не было видно. — Чего прикопалась? Спать иди! — Нет, правда, — Ханджи подперла подбородок обеими руками и часто, выразительно заморгала. — Чем это ты таким занят? — Тц. — Ну Лёвушка, — заныла Зоэ. — Не чужие ж люди. Поделись с мамкой. Леви театрально закатил глаза. Они были знакомы всего ничего, а эта женщина уже мнила себя чуть ли не его опекуншей. У неё было не всё в порядке с мозгами, а ещё она вечно воняла потом, копотью и химикатами. Но Эрвин отчего-то был с ней на короткой ноге и не раз уже просил обоих поладить, заверяя, что они непременно подружатся. Ханджи дружить хотела, Леви — нет. Но терпеть её соглашался, иногда проявляя чудеса снисходительности. — Учусь писать, — терпеливо отозвался он и, поняв, как глупо это прозвучало, пояснил: — Я умею, но не очень ровно. Видишь газету? Хочу писать, как в ней. Чётко и читаемо. — Охо-хо, — Ханджи вряд ли оценила порыв, но уважительно покивала. — Дело бестолковое, но на старательных мир держится. Только знаешь, лучше переписывать из газеты все буквы, а то будешь Эрвина красиво писать, а остальных — как титан пальцем. Кстати, ты знаешь, как красиво Майк пишет мочой на снегу? — Не знаю и знать не хочу! — Леви пренебрежительно фыркнул, встал и принялся собираться. — Да куда ж ты, мелкий? — обеспокоилась Ханджи. — Всё-всё, я молчу, не мешаю! Можешь написать имя Эрва хоть тысячу раз, хоть на стене Мария, хоть у меня на груди — я никому не скажу! Леви вздохнул, поднялся со всеми письменными принадлежностями и направился к выходу. С газеты, зажатой у него под мышкой, смотрел плохенько нарисованный, но всё равно очень красивый портрет его нового капитана. * * * Спустя два месяца. — «Эрвин», — в глазах Эрвина горели огоньки азарта. — Скажи это. Леви сложил руки на груди, облизнул верхнюю губу, ощутив на ней привкус травяного чая. За окном завывал осенний ветер, метались ветви лысеющего клёна, но в кабинете капитана Смита было комфортно и уютно. Дрова потрескивали в камине, живот ещё согревал изнутри ароматный выпитый напиток. — Леви, пожалуйста. — Тц. Всралось тебе? — Не выражайся. Но да, — Эрвин издал краткий, тёплый смешок. — Я с нашей первой встречи зову тебя по имени, а ты меня — всё «эй», «блондинчик» да «Смит». Мне казалось, мы поладили и считаем друг друга друзьями. — Друзьями? — Леви пренебрежительно выгнул одну бровь. — Мы? — Да, — Эрвин улыбнулся и развёл руками. — Ты почти каждый вечер приносишь чай и устраиваешь нам чаепитие в моём кабинете. Не притворяйся, что тебе неприятно моё общество. Леви неодобрительно вздохнул. — А ещё ты каждое утро протираешь здесь пыль, — напомнил Эрвин. — Только в моём кабинете, и только лично. Думаешь, я поверю, что ты таким образом пытаешься меня оттолкнуть? — Тц. — Леви, послушай, — Эрвин подался вперед, опершись о столешницу, и разом посерьёзнел. — Я понимаю, как тебе одиноко. Ты потерял всех, кого имел, и жизнь сделала резкий кульбит. Тут для тебя всё новое, всё чужое, ты потерян… И поэтому я предлагаю тебе свою дружбу. В очередной раз. Потому что ты отрицаешь очевидное, и сам знаешь это. Отрицаешь то, что эту дружбу уже принял, и что предложил в ответ свою. Отрицаешь, что ты не против моей компании, и что из всех солдат Разведотряда она тебе наименее неприятна. Зачем ты лжёшь сам себе? Между ними повисло молчание, но молчание не напряжённое, а удивительно тёплое, мягкое, бархатистое. Свет камина невозможно красиво ложился на лицо Эрвина, оглаживал рыжим щёку и высокую скулу, играл бликами на золотистых, слегка растрепавшихся к вечеру волосах. Леви невольно залюбовался и даже не заметил, что перестал хмуриться и строить недовольную мину. — «Эрвин», — повторил Эрвин. — Повтори моё имя. Не «эй, урод, подними ноги, дай помыть пол», а «Эрвин». Я столько раз отмазывал тебя за проступки; неужели я не заслужил хоть чуточку твоего уважения? Заслужил. Конечно, заслужил. Леви давно уже уважал его, как человека, который видит и знает больше других, как человека, преданного своему делу и своим идеям до последнего вздоха, как человека, способного подарить надежду даже в самый чёрный час. — Если только чуточку, — фыркнул он с напускным пренебрежением. — Эрвин. Это не было капитуляцией. Просто не хотелось из-за такой ерунды строить из себя недотрогу и капризничать, как девица, прикидываясь, будто не способен назвать своего командира по имени. Эрвин просиял и слегка склонил голову набок, как птица, прислушивающаяся к мелодии ветра. — Не больно? — озорно спросил он. — Сейчас ТЕБЕ будет больно, — ощерился Леви, принципиально не отводя взгляд, смотря в ответ дерзко и открыто. — Эрвин. — Ты так выразительно произносишь, — не восприняв угрозы, прокомментировал Эрвин. — Так… мм… чувственно. — У тебя, Эрвин, совсем чувство самосохранения отсутствует? — делая на его имени ещё больший нажим, спросил Леви. — Потому что, Эрвин, ты, Эрвин, дразнишь человека, который всё ещё иногда хочет тебя, Эрвин, убить. Улыбка Эрвина стала ещё шире, как у ребёнка, только что сделавшего некое удивительное открытие. — Теперь ты пытаешься компенсировать моё имя за все прошедшие месяцы? — спросил он как-то даже игриво. — Да, решил отдать долги, — с напускной резкостью процедил Леви. — Я тебе, помнится, ещё массу пинков задолжал. — О, так мне подставить задницу? — в голосе Эрвина звучало ещё больше лукавой поддёвки. Вряд ли он хотел сделать эту фразу двусмысленной, но прозвучала она неоднозначно. Леви удержал спокойное выражение лица, но Эрвин подмигнул — и он почувствовал, что вспыхнул — а может, то был лишь жар камина. Насколько Леви успел изучить Эрвина, тот почти всегда был строг, внимателен, вежлив и серьёзен, и позволял себе подобные шуточки разве что с самыми близкими друзьями. С Майком, знакомым с самой кадетки. С Ханджи, до того общительной и болтливой, что рядом с ней невозможно было не раскрепощаться. И с Леви. Словно принимая его таким образом в круг самых близких людей, перед которыми можно выглядеть не только хладнокровным командиром отряда, но и откровенно дурашливым идиотом. И Леви не мог отрицать, что ему нравился этот идиот. Было в этой искренности что-то живое, настоящее, неподдельное. Направленное только на него, открытое только ему, потому что ему по необъяснимой причине доверяли. И он, сам того не замечая, открывался в ответ. Приложив титаническое усилие, чтобы сохранить видимое хладнокровие, он смерил Эрвина пренебрежительным взглядом. И сказал: — Подставляй. Так выразительно и многозначительно, как только мог. И на сей раз — он готов был поручиться — румянцем вспыхнули уже щёки Эрвина. * * * Спустя пять месяцев. «Эрвин… Эрвин… Эрвин?..» Леви сохранял внешнее спокойствие, но внутри был напряжён, как струна; сердце колотилось, словно он был нездоров, а взгляд метался по прибывшим во двор штаба солдатам, вернувшимся с экспедиции, и никак не мог отыскать среди них Эрвина Смита. Сегодня Леви не ездил с ними, потому что на прошлой вылазке сломал пару рёбер. Засмотрелся на одного блондинистого засранца и оказался в титаньей хватке. Выбрался, конечно, моментом – почти никто не заметил его оплошности, но Эрвин заметил. Вызвал вечером в свой кабинет и велел задрать рубашку. Леви тогда пытался отшутиться, не задрать ли ему ещё и юбку, но Эрвин был серьёзен и настойчив – пришлось расстегнуться и продемонстрировать огромные багровые синячищи. Эрвин тогда подошёл к нему, встал рядом – такой большой, что Леви впервые стало не по себе от его габаритов и близости. Он не знал, что между ними происходило. Они флиртовали по-чёрному, и, быть может, эти шутки давно уже переросли в попытки скрыть что-то большее, но ни один из них не делал первого шага, пытаясь определиться, что у них за отношения. Но это точно являлось чем-то большим, чем дружба. — Можно? — спросил тогда Эрвин, поднимая руку и протягивая к груди Леви. Леви ненавидел чужие прикосновения. Он мог сломать эти пальцы, мог сказать «нельзя» — но вместо этого просто молча кивнул, позволив Эрвину притронуться к себе. Впервые за долгие, долгие годы. До этого его тело помнило лишь объятия матери, пинки и похлопывания Кенни, щекотку Изабель и осторожные касания Фарлана, зашивающего рану на надплечье. А теперь добавились и прикосновения Эрвина. Его ладонь была такой большой, но очень осторожной, пальцы — мозолистыми и шершавыми, но в то же время нежными, словно он опасался навредить Леви. Он бережно ощупал рёбра с обеих сторон, помрачнел и нахмурился. Отступил назад, и Леви не сдержал разочарованного вздоха — к собственному удивлению, ощущение чужой пятерни на своём теле не было отвратительно. Эрвин был безумно тёплым, почти горячим, и отчего-то захотелось, чтобы он снова прошёлся по саднящим рёбрам, огладил, согрел продрогшие бока. Леви пристыдил себя за эту мысль — впрочем, подобные ей не раз уже приходили в его голову. Эрвин послал его тогда к лекарю и настоял, чтобы Леви исключили из состава следующей экспедиции. И вот теперь Леви стоял на крыльце, независимо сложив руки на груди, но в душе вздымалась паника. Эрвина не было среди живых — разве что он лежал среди трупов на телеге. Смит всегда метался между вернувшихся по возвращении, раздавал распоряжения, как заместитель командора, а Шадис плёлся в свой кабинет строчить бесконечные отчёты. Но теперь командор сам раздал указания, прежде чем уйти, а Эрвина нигде не было видно — и Леви с каждой минутой переживал всё больше и больше. Наконец, волнение перешло через край, и он подошёл — нарочито спокойной походкой — к Майку, руководящему разгрузкой повозки с ранеными. — Как прошло? — равнодушным тоном спросил он, начиная издалека. — Хреново, как всегда, — лаконично отозвался Майк. После экспедиций он не хамил, и Леви снисходительно не хамил в ответ, хотя в обычные дни они начинали цапаться, едва завидев друг друга в разных концах коридора. Леви помолчал, решая, как лучше задать следующий вопрос, чтобы не показаться слишком уж озабоченным судьбой только одного человека из всех, кто сегодня выезжал за стену. — Многих потеряли? — произнёс он наконец. — Спроси у Томаса, он список начеркал на обратном пути, — Майк утомлённо кивнул на одного из своих подчинённых и потёр веки пальцами, покрытыми засохшей кровью. — Я не считал. Леви кивнул и направился к Томасу. Тот выдал список без лишних вопросов — все в разведке знали, что с Леви лучше не связываться. Пальцы легли на мятые листы, исписанные кривыми, неровными буквами — сидя в телеге, писать не слишком удобно. Имена, написанные в столбик, даже без фамилий. За каждым именем — чья-то жизнь, за каждым именем — человек со своими мыслями и чувствами, со своими переживаниями, со своими привязанностями. За каждым именем — семья, не дождавшаяся сегодня возвращения сына или дочери из-за стен. «Эрвин… Эрвин…» — выискивал Леви, пробегаясь глазами по именам. На обе страницы разместилось четырнадцать человек. Леви прочёл их раз десять, пока не запомнил наизусть, но Эрвина среди них не было. От сердца отлегло, а потом снова заболело — вдруг Эрвина не записали, потому что забыли или не заметили. Или же не стали записывать, потому что про его смерть и так сложно забыть, и в записи нет необходимости? Хотелось спросить напрямую, но было страшно — вдруг подумают что-то не то, нехорошее, неприличное? У них ничего не было с Эрвином, но не хотелось догадок, домыслов, и Леви предпочёл терзаться внутри, чем задать мучивший его вопрос. Вернув блокнот, отошёл в сторону и присел на край дровницы у склада. Эрвин… Уж лучше бы это имя было среди мёртвых — так Леви хотя бы знал, хотя бы был уверен, а не терзался впустую. Внутри всё обмерло, окаменело — если он мёртв, зачем тогда торчать в этой разведке? Кто тогда укажет путь? Кто поведёт за собой? Остался ли вообще человек в этом мире, кому Леви ещё нужен? И он знал ответ. Нет. Не осталось ни одного. Только Эрвин, если он ещё жив, если он ещё… — О! — пробасил Майк. — Уже вернулся! Звонко цокоча по брусчатке, во двор ворвался крупный, светло-серый жеребец, и Леви едва не выругался, увидев в седле своего потерянного командира. Живого, невредимого, чистенького и даже почти не растрепавшегося. — Пиксис звал выпить, но сейчас не до того, — откликнулся Эрвин, легко спрыгивая из седла. — Так что я отдал письмо — и к вам. Передав узду подоспевшему подчинённому, он внимательно оглядел двор, оценивая происходящее, и направился к арсеналу. Проходя мимо складов, заметил мрачного Леви и, словно мальчишка, задорно подмигнул ему и махнул рукой. Леви опешил и моргнул в ответ, собрался было пойти и высказать этому мерзавцу за то, что заставил волноваться, а потом решил — нет, это слишком личное, слишком деликатное, об этом лучше поговорить с глазу на глаз, и можно будет даже отвесить ему пинка, не привлекая лишнего внимания. «Приду к тебе вечером, — решил Леви. — Приду и скажу всё, что о тебе думаю, потому что ты, Эрвин, заставил меня искать твоё грёбаное имя среди мёртвых! Будешь краснеть и оправдываться.» Но вечером, когда он сказал всё, что думал, Эрвин не краснел и не оправдывался. Вечером Эрвин впервые поцеловал его. * * * Спустя три месяца. — Эрвин! Эр… А-аххх… Эрвин! Мммх! Выгибаясь дугой, Леви извивался под тёплыми, влажными губами и широкими ладонями, почти утратив связь с реальностью. Было до того хорошо, что он не мог контролировать себя, свой голос, свою речь, не мог уже сдерживаться, и непрестанно шептал, выстанывал, выкрикивал имя человека, возносившего его сейчас на вершины блаженства. Они скрывали отношения, Леви крался в его покои на мысочках, не издавая ни единого звука, и ночью зажимал себе рот, закусывал губы, давя рвущиеся наружу стоны, чтобы ни единая душа не узнала, не заподозрила, не посмела усомниться в святости Эрвина. Эрвин и сам сдерживался в постели, только сопел шумно и прерывисто да нашёптывал на ухо бессвязные слова любви, лишь под конец позволяя себе пару низких стонов. Но здесь, в полях, куда они сбежали — здесь можно было отпустить себя, можно было не кусать край подушки, заливая его слюной, и не грызть костяшки пальцев. Леви всё равно сперва сдерживался — по привычке, стыдясь собственных стонов, которые звучали так жалко, так беззащитно. Но Эрвин там, внизу, такое вытворял языком и губами, такое выделывал своим жарким ртом, словно нарочно хотел вытянуть крики погромче, и вскоре сдерживаться стало невыносимо. И Леви вился под его руками, подставлялся бесстыдно, позволял то, что не позволил бы никому в целом свете… И, неспособный молчать, отчаянно звал его по имени, словно прося — не останавливайся, я хочу ещё, хочу больше и глубже, хочу тебя всего. И Эрвин делал всё правильно, делал точно так, как хотелось, а может, и еще лучше, и время шумело в висках, а густо разросшийся рядом мышиный горошек дурманил тонким ароматом. — Эрвин! Э-рвин… Погоди, я сейча-а-ах… Ммх… Не успев договорить, Леви вскинул бёдра и задрожал, вцепился в светлые, взъерошенные волосы и в последний раз простонал имя Эрвина, чувствуя, что взлетает выше, чем когда-либо взлетал на УПМ. И к чему только люди придумали выпивку и наркотические вещества — думал он — когда может быть так хорошо рядом с тем, кто тебе дорог. Рядом с тем, кого ты, наверное, любишь. Потому что, хоть Леви крайне мало знал о любви, об этом загадочном, необъяснимом чувстве, он был убеждён: обуревавшие его чувства точно не могли быть ничем иным, да другого слова люди пока и не придумали — более весомого, более значительного, более искреннего. В такие моменты как сейчас — когда телесные желания преобладали над душевными устремлениями — казалось, это всё самообман, и Леви порой боялся себя, боялся, что он с Эрвином лишь потому, что это удобно, что он только пользуется ситуацией, ничего не давая взамен. А потом Эрвин прижимал его к себе, шептал, что любит — и Леви чувствовал, что любит в ответ — в сердце всё сжималось горячим комком, а потом плавно, но быстро распускалось, словно огромный дышащий цветок — и только в лучах солнца по имени Эрвин. И он цеплялся за это солнце, не признаваясь вслух, но ощущая внутри сильную, глубокую, отчаянную потребность всегда быть рядом, что бы ни случилось. — Мм, — сказал Эрвин, подползая выше и сыто облизываясь. — Ты, оказывается, такой шумный. — Отъебись. — Да я, вроде, уже. Леви смешливо фыркнул, толкнул его, навалился сверху, придавливая всем весом. Эрвин лежал в луговых травах — встрёпанный, весёлый, с припухшими влажными губами — и всем своим расслабленным видом словно говорил: «Я твой. Делай со мной, что хочешь». Сердце застучало сильнее, стремясь к нему каждой своей частичкой, и Леви разлёгся сверху — ближе, вплотную, чтобы частое биение отражалось от другого сквозь две стенки рёбер, сквозь горячую, покрытую испариной кожу и ткань нерасстёгнутых рубашек. «Я тоже твой, — хотелось бы сказать ему, если б он не считал, что для мужчины подобные сопли недопустимы. — Твой до конца, навечно, без остатка». Но он не знал, как выразить это словами, и просто молча любовался на Эрвина — такого большого, восхитительно красивого, такого… своего. Эрвин подарил ему дом, подарил новую семью, подарил заботу, компанию, подарил то, о чём Леви и помыслить не мог — чувство столь сильное, что заглушало и голос разума, и ненависть к знати, и отвращение к титанам. Чувство, из-за которого он пошёл бы за Эрвином хоть на эшафот, хоть прямо сейчас, даже в расстёгнутых штанах. Но пока всё было хорошо, ничто не грозило ни Эрвину, ни этому миру, и Леви мог просто валяться с ним в траве, болтать, целоваться, любиться, а вокруг беззаботно порхали бабочки, едва не задевая крылышками, и солнце клонилось к закату, окрашивая волосы Эрвина мёдом своих лучей. — Эрвин, — шепнул Леви, залюбовавшись и даже не сознавая, что снова назвал его имя вслух — на сей раз без явной на то причины. — Леви, — тихим эхом отозвался Эрвин, так выразительно и проникновенно, словно чувствовал то же самое. И Леви верил, что так и было, потому что просто не мог не верить. Было в этом обмене именами что-то глубокое, интимное, будто из их уст вылетели в тёплый летний воздух не несколько звуков, а тысячи слов о том, что они испытывали друг к другу. И Леви, склонившись, смял губы Эрвина своими, наплевав на брезгливость, ощущая собственный вкус на чужом языке, растворяясь в прикосновениях, растворяясь в этом человеке — полностью, окончательно и безвозвратно. * * * Спустя пять лет. — «Эрвин»! — воскликнула Петра. — Почему? — недопонял Гюнтер. — Смотрите, какой светленький! — Петра прижала кулачки к груди, с умилением смотря на новорождённого жеребёнка соловой масти. И добавила, словно нужны были пояснения: — Назовём в честь командора. Оруо, не смейся! Лошади Разведотряда не менее отважны, чем солдаты! Представь, сколько смелости им нужно, чтобы скакать навстречу титану! Они даже не вооружены, в отличие от всадников! — Много ума не надо, — возразил Оруо, цокнув языком. — Титаны не едят животных, милочка моя. — Но ведь лошади об этом не знают, — поучительно заметила Петра и, помедлив, вспыхнула. — Никакая я не милочка! И тем более, не твоя! Эрд, стукни его, чтобы язык прикусил! — Да он и без меня прикусит, — Эрд пожал плечами. Он сидел на корточках и гладил родившую кобылу по крупной влажной морде. Кобыла то тыкалась ему в ладонь, то торопливо облизывала жеребёнка с поистине материнской нежностью. — Ну, родная, скоро опять вместе на вылазку поедем. Я уж по тебе соскучился. — Так что по имени? — не унималась Петра. — Давайте назовём Эрвином? — Кобыла моя — значит, и жеребёнка мне называть, — возразил Эрд. — Ты назвал кобылу «Ряба», — заметил Гюнтер. — Уверен, что тебе не нужна помощь с именем? — Ряба — отличное имя! — обиделся Эрд. Ряба в подтверждение прянула ушами. — Мелкого «Рябчиком» назову. — Он ведь не в крапинку, — влезла Петра. — Ребята, скажите ему! Пусть будет «Эрвин»! — Да с какого перепугу Эрвин-то? — встрял и Оруо. — Вот спросят у тебя, где Эрвин, а ты им — да на лугу ржёт и по траве катается. — Я надеюсь, — большущие глаза Петры мстительно сощурились, — что Эрвин вырастет и лягнёт тебя под зад. — Кого там Эрвин лягнёт? — раздалось за их спинами. От холодного и строгого тона у всех четверых побежали мурашки, даже жеребёнок обеспокоенно вжался в материнский бок, словно и он чем-то провинился. — Э-э… Не тот Эрвин, капитан, — Петра обернулась, поняв, что парни смущённо молчат, и ей снова придётся поясняться за всех. Леви стоял у входа в стойло, приткнувшись плечом к столбу, и хмуро обозревал подопечных. — Тут Ряба ожеребилась, и мы подумали назвать жеребёнка в честь командора, поэтому… вот. — Вам должно понравиться, капитан, — Оруо подбоченился и постарался принять ту же позу, что и его командир, вместо столба опершись о Гюнтера. — Вы же лучшие друзья с командором. — О, — Леви и бровью не повёл. — И чем же мне должно понравиться, что кто-то называет скот в честь моего друга? — Э… — Или этот жеребёнок что-то сделал, чтобы заслужить такое имя? — равнодушно продолжал Леви. — Может, чем-то отличился? Нет? Тогда с чего вы взяли, что он достоин зваться в честь нашего командора? — Но… — начала было Петра. — Или вы хотите опозорить Эрвина? — голос Леви стал строже, — Хотите, чтобы он на долгие годы стал объектом ваших идиотских шуточек? — Н-нет, капитан! — все четверо, побледнев, замотали головами. — Тогда отставить эту хрень, — Леви оттолкнулся от столба и направился прочь. — Займитесь делом, иначе я сам вас займу. — Да, капитан! — выдрессированным хором отозвались подчинённые. Леви обернулся. Тихо вздохнул. — И думайте мозгами, прежде чем выбирать имя, — снисходительно заметил он. — У вас там кобылка родилась, а не жеребчик. * * * Спустя четыре месяца. — Эрвин. Эрвин отвернулся, поджал губы, словно стыдясь своего увечья. Так, будто пытался притвориться, что у него по-прежнему обе руки, но это ему не удавалось, и оттого он пытался провалиться сквозь пол и сбежать от разговора. — Эрвин, башка тупая, — Леви со вздохом потянул его за шлёвку пояса. Пустой рукав сиротливо качнулся. — Чего молчишь? Нашёл, кого стесняться. Эрвин обернулся, взгляд светлых глаз пристально вцепился в Леви, словно впервые ощупывая его лицо. Это был первый вечер с тех пор, как Эрвин потерял руку, когда лекарь позволил ему встать с постели. Эрвин не продержался на ногах весь день — всё же, потеря крови оказалась велика — но вёл себя более чем активно. И Леви решил, что теперь может снова остаться с ним на ночь. Просто прилечь рядом на койку, даже не прикасаясь, чтобы ненароком не задеть рану — но чувствовать подле себя близость его тела, слышать его дыхание и биение его сердца. Это всё, в чём он нуждался в минувшие холодные, одинокие ночи, когда постель казалась слишком холодной, слишком жёсткой, слишком чужой, и хотелось выть и идти под дверь комнаты Эрвина, чтобы заснуть там, на пороге, как верный пёс. Но это было бы слишком унизительно, и Леви сдерживался, дожидаясь сегодняшнего дня. И теперь не собирался терпеть эти сцены, полные бессмысленного драматизма. Или, во всяком случае, позволять Эрвину разыгрывать эти сцены в одиночку. — Леви, послушай, — Эрвин попытался отцепить его от своего ремня, но Леви лишь поймал его большую руку и переплёл свои озябшие пальцы с его, длинными и горячими. Эрвин непроизвольно, машинально сжал его ладонь, и Леви хмыкнул — первая победа была одержана. — Что, разонравился я тебе? — зыркнув исподлобья, вопросил он. — Глупости, — убеждённо откликнулся Эрвин. — Тогда хорош жеманиться — раздевайся и ложись. Я твою культяпку полнедели бинтовал. Чего я там не видел? Эрвин издал краткий, невесёлый смешок. — Леви, — сказал он таким тоном, словно затевал монолог как минимум на полтора часа. — Эрвин, — передразнил его Леви и, обойдя спереди, деловито принялся расстёгивать пряжку ремня. — Только не начинай. Сейчас, небось, запоёшь о чувстве вины, о том, что ты теперь инвалид и не желаешь меня обременять, или ещё какую-то чушь. Или ты думаешь, что твоя однорукость что-то между нами меняет? Эрвин многозначительно засопел. — Меняет, — ответил он и принялся сам помогать, расстёгивая пуговицы рубашки. Видимо, смирился с тем, что Леви останется здесь, и это было второй маленькой победой. — Всё меняется. — Меняется, — Леви хмыкнул. — И всегда будет меняться. Так и должно быть. Мы с тобой не вечны. На нашей коже появляются шрамы, и это меняет нас. Наши сломанные пальцы становятся менее ловкими, и это меняет нас. Лет через пять, Эрвин, я стану расчёсывать тебя поутру и найду первый седой волос. Это тоже будет переменой. И это нормально. Весь мир меняется. Но он существует лишь до тех пор, пока есть вещи, которые остаются неизменными. Меж ними повисла тишина. Эрвин застыл, расширил глаза, смотря на него так очарованно и влюблённо, что Леви стало трудно дышать от нахлынувших чувств. — Ты, — тихо сказал Эрвин. Его грудь глубоко вздымалась, и Леви положил на неё ладонь, ощущая, как в его маленькую руку толкается большое, раненое сердце. — Ты — неизменное. — Я, — ещё тише, одним дыханием согласился Леви. — И ты, Эрвин. Даже если титаны отожрут все твои сто кило мяса и оставят мне только имя. Прикосновение мозолистых пальцев к щеке было наполнено такой нежностью, что Леви не удержался и как ребёнок ткнулся лбом в тёплую ладонь, пряча глаза. А в следующую секунду та же рука привлекла его ближе, он вжался щекой в недорасстёгнутые пуговицы и почувствовал, как дрожит закушенная до боли губа. — Э-эрвин… — голос прозвучал слишком сипло, слишком жалко. Эрвин прижал его к себе крепче. — Я тоже люблю тебя, — сдавленно произнёс он. — Леви… Я тоже хочу найти твой первый седой волосок. Глаза щипало от глупых, непрошеных слёз, но неуёмное сердце жгло куда сильнее. — Найдёшь, дурак, — негромко пообещал Леви, закрывая глаза и сжимая в пальцах пустой рукав. И впервые за долгую, безумную, беспокойную неделю почувствовал себя дома. * * * Эрвин Смит. Это имя знали все внутри стен, от приближенных короля до шкодливых пацанов, игравших в разведчиков. Это имя произносили с тысячами интонаций: жадные лорды — с опасением, знатные дамы — с вожделением, газетчики — с любопытством, торговки на рынках, потерявшие мужей и сыновей — с ненавистью и горечью. Были те, кто восхищался владельцем этого имени, были те, кто презирал его, были те, кто боготворил. И был Леви, для которого Эрвин являлся всем. Леви, на которого это имя действовало, как магнит. Леви, который появлялся, стоило произнести эти простые буквы — чтобы послушать, что об Эрвине говорят, и не смеет ли кто оскорбить его честь. По Разведотряду от новобранца к новобранцу передавались зловещие слухи, что именем командора можно призвать капитана Леви, и слухи эти всякий раз подтверждались, за что капитан Леви был признан потусторонним. Эрвин был таким сильным, способным перевернуть целый мир и отвоевать свободу и истину у тысяч монстров — Леви твёрдо был в этом уверен — и в то же время, Эрвин казался ему таким хрупким и уязвимым, нуждающимся в защите больше, чем кто-либо внутри стен. Эрвин знал, как сражаться с гигантами или дипломатами, но был безоружен против выкриков из толпы после неудачных экспедиций, был беззащитен против собственных мыслей, давящих больнее, чем на него мог бы надавить кто-то посторонний. И Леви был рядом, потому что Эрвин нуждался в нём и его поддержке, даже если храбрился и делал вид, что может справиться сам. А ещё Леви был рядом, потому что сам нуждался в Эрвине ничуть не меньше, даже отрицая это, даже притворяясь независимым — нуждался, как в воздухе, которым дышал. Это пришло не сразу. Меж ними было много нестыковок и перепалок. Они не были частичками идеально совпадающей головоломки и, быть может, не были созданы друг для друга. Но они тянулись друг к другу вопреки всему, невзирая на правила, условности и запреты, потому что уже не могли друг без друга. Сливаясь воедино, дополняя друг друга, даря друг другу то, чего им не хватало. Две одинокие, покалеченные души, нашедшие один в другом приют и пристанище и уже не способные отпустить. — Эрвин, — звал Леви, приткнувшись к нему перед сном. Знал бы Кенни, когда был жив, что он засыпает, вжавшись в другого мужчину и забросив ногу на его бедро — или лопнул бы от хохота, или треснул пополам, скривившись от презрения. Леви было всё равно. Он не считал это позорным, потому что ему так было удобно, да и Эрвин, вроде, не жаловался. — Доброй ночи, Леви, — откликался Эрвин, глубоко вздохнув и уткнувшись носом в его волосы. У него был самый красивый в мире нос, хотя Леви бы в жизни этого не сказал, чтобы он не слишком возгордился. Были самые красивые в мире глаза. Самые красивые волосы. Самое красивое имя, какое только женщина способна дать своему сыну. И места уютнее, чем в его объятьях, Леви не знал.