Попробовать снова?

Настенные часы отбивают лёгкий тихий ритм.

      В опустевшем и тёмном отдельном корпусе четырёхэтажной старшей школы, в одном кабинете сидел за работой мужчина. Как и в любом другом классе сейчас все школьные парты, цветом древесины схожим с вишней, и крашенными в коричневый цвет ножками, были выставлены в ровные ряды, а стулья к ним прилежащие, и имеющие тот же цвет, аккуратно и красиво задвинуты. Блестящая поверхность новеньких и хорошеньких предметов мебели отражала проникающий через чистые оконные стёкла, что были в лакированных рамах из темного дерева. Белые пластиковые подоконники, на которых стояло несколько маленьких горшков с живыми цветами, были избавлены от пыли стараниями учеников последнего бывавшего здесь класса. Стены из белого бетона сейчас казались сине-серыми из-за отброшенной на них густой тени. Учительский стол был чуть больше, чем ученический, но при этом имел приблизительно тот же оттенок древесины, что и остальная мебель в помещении. На столе горела теплым жёлтым светом лампа, представляющая собой обыкновенный светильник синего цвета с черной ножкой; были на нём жёлтые, синие и розовые папки с исписанными бумагами, представляя собой типичный образ «важных документов», как были и отдельно лежащие стопки белых листов формата А4, с записанными на них текстами, а иногда мелодиями и наименования инструментов в заголовках; был простенький высокий пластмассовый стакан, в котором общим скопом лежали различные канцелярские принадлежности по типу ручек, карандашей и прочего. Самые обычные непримечательные предметы. И не отходя от темы далеко, минутки отдельного внимания заслуживает мужчина, сидящий на годовалом мягком черном стуле, и скрежечащий сейчас что-то в очередном листке бумаги синей шариковой ручкой.       Нора Хара. Мужчина двадцати пяти лет, работает учителем музыки в государственной старшей школе города Киото на протяжении вот уже трёх лет. Выглядит он как самый типичный японец этой эпохи: короткие и стриженные с пробором черные блестящие волосы, довольно узкие и невыразительные карие глаза, тонкие темные брови, чуть округлый нос, и небольшая щетина на подбородке. Белая хлопчатобумажная рубаха с коротким рукавом, серый развязанный галстук, черные брюки с синим отливом и дешёвые бежевые мужские туфли — вот вся его рабочая одежда. И зарплата у него, как у самого типичного госслужащего на гражданке — зарплата довольно небольшая, хотя на жизнь вполне хватает, и даже немного остаётся. Он даже ведёт специальную книжечку о расходах и доходах, в которую записывает каждую денежную прибыль и трату, даже ежемесячный поход в бар с коллегами по работе, чтобы выпить чего-нибудь не очень крепкого. Никто не хочет вставать с утра пораньше с больной головой, а потом тащиться на работу. Пусть и любимую.       Нора отложил ручку, и устало потёр переносицу своими чуть кривыми, тонкими и длинными пальцами. Начиная от нот и заканчивая всеми символами, что только существуют — именно написанием этого эти пальцы и занимались, искривились со временем, но слава богу не сильно.

Тик-так. Тик-так. Настенные часы чётко отбивают ритм.

      За большими пластиковыми окнами с белыми рамами и ручками было уже темно, иссиня-чёрная краска разлилась по небу и поглотила его полностью скрывая прекрасную и яркую голубизну морозного февральского дня, принесшего за собой последние небольшие сугробики. Ничего не свидетельствует о том, что оно когда-то было другим — таким же необычайно прекрасным, лишь звёзды постоянно наблюдают за тем как вокруг всё меняется в ночи, но упорно молчат и скрываются днём в безразмерно прекрасной голубизне неба, дожидаясь своего часа. Но главная на этом угольном небе среди тысячи своих подчинённых — красавица луна. Сегодня она полная, отливает холодным серебром, и ярко освещает небо — поэтому свет с улицы отлично проникает в пустой, почти безжизненный класс. Он освещает пустые парты. Какие же они одинокие без учеников.       Карие, почти черные глаза прошлись взглядом по окнам и остановились на последнем. Сейчас не меньше десяти уж точно. Он снова засиделся на работе. Оборачиваясь, чтобы посмотреть на часы, мужчина замечает, что фотографии его лучших учеников висят на доске уважения криво. Поднимаясь, брюнет чувствует как у него затекла спина после длительной сидячей работы — она забирает много сил и времени у обычного учителя музыки. Но если ты занимаешься действительно тем, что тебе нравится, это не становится слишком заметной проблемой. Размявшись, Хара подходит к стенду на стене, и бережно поправляет фотографии. Часы лениво тикают над ним, сохраняя свою прагматичность. Учитель медленно поднимает голову, и с тихим вздохом негодования подмечает, что сейчас уже около одиннадцати — в темноте не видно стрелок полностью; и время неутомимо идёт всё дальше. Чуть меньше чем через час будет двенадцать. Нужно бы уже идти домой.

Тик-так. Тик-так. Часы отбивают спокойный ритм. Он приносит некое успокоение душе учителя.

      Нора останавливается возле стола, и задумчиво глядит на него, разминая свою крепкую шею. Деревянная поверхность вытерта начисто, и всё находится плюс-минус на своих местах. Он наклоняется и достаёт свою тёмную сумку в которую сразу кладёт несколько рукописей своих учеников — нужно будет проверить их, когда придёт домой, если будет нечем заняться, ведь дома его ждёт пухлый и рыжий хитрюга-кот, который любит навернуть этак парочку вещей со стола своего хозяина, а потом смыться в неизвестном направлении.       Ох уж эти коты, честное слово. Иногда они так косячат, что хоть волосы на голове рви! Пролить воду из стакана на важные документы? Пф, да проще пареной репы! Пройтись грязными с улицы лапками по чистому сменному постельному белью? Ха! Могли бы и не спрашивать! Но сколь бы злобы не было бы выражено в адрес этого пушистого воплощения апокалипсиса, сколь бы нервов не было бы потрачено — поживи с таким с его рождения, так руку на него никогда не поднимешь. Вот и ходишь потом злой, на весь мир обиженный, а кот где-нибудь вальяжно в это время лежит, и видит десятый сон.

Тик-так. Тик-так. Настало время прощания.

      Мужчина устало вздыхает, почти бережно берет черную сумку в руку, и немного вальяжно, по привычке, закидывает её на плечо. Тяжёлая — в ней чувствуется вся тяжесть знаний его дорогих учеников, что пусть и являются обычными подростками, которым крайне часто хочется что-нибудь упустить, и побыть ленивыми, но они всё же записывают что-то в свои тетради, делая вид, будто делают домашнее задание или чирикают конспекты. Весёлые они ребята. Сейчас ещё зима, но совсем скоро придёт весна — время новых увлечений, первых симпатий и… Экзаменов. Именно последнее должно мотивировать учеников привести все свои дела в порядок, и схватиться за материал обеими руками. Что ж, судя по всему к ребятам это ещё не доходит, если судить по результатам обучения. Нора улыбается, скользя взглядом по окну. Сам когда-то был такой. Хотя нет, не совсем. Музыка ему нравилась всегда. Она дополняла и красила его жизнь во всех смыслах. Виолончели, пианино, скрипки, даже гитары — все эти инструменты завораживали, перехватывая душу ещё с юности. И пусть решение стать учителем по данному предмету нельзя назвать точно правильным, но в этом что-то есть. Передавать свои знания, смотреть на озарение и любовь к музыке в детских светлых лицах — это есть то, что приносит ему некую радость в серой повседневности жизни.       Пора идти. Понимает это сам, наблюдая за тем как всё темнее и темнее становится зимнее ночное небо. Наверное, на улице чертовски холодно. Синие краски сгущаются, продолжая густо покрывать небосклон, и приобретают все более и более темные тона, доходя едва ли не иссиня-черного, а звёзды всё такие же яркие. Этим сложно не любоваться. Однако как бы там не было — домой возвращаться нужно. Там ждёт своей очередной порции пушистая морда, что по обыкновению спала, и ждала своего хозяина. Нора закрывает окна перед уходом, тщательно проверяя все ли с его классом в порядке. Светлые стены, темный пол, дубовые шкафчики, несколько десятков парт. Глаза случайно зацепляются за дверь в прилегающее помещение для хранения инструмента, и учитель перед тем как потушить лампу проверяет закрыта ли она. Всё в идеальном состоянии, а поэтому можно идти. Медленно подходит к столу, чувствуя боль в ногах и тонкими пальцами нажимает на выключатель, ввергая помещение в полумрак. Перед выходом раздражённо вздыхает понимая, что чуть не забыл пальто, а на улице холодно, иней неустанно покрывает стёкла на окнах, закручивая на них разные, по-своему завораживающие узоры. Класс он закрывает со спокойной душой — знает, что завтра сюда вернётся и закончит работу до выходных, после чего его ждёт небольшой, но такой долгожданный заслуженный отдых. В коридоре мрачно, освещение не слишком яркое, но всё прекрасно видно. Брюнет идёт вдоль помещения, придерживая ладонью край своей тяжёлой сумки, скорее не из-за тяжести, а из-за того, что это его успокаивало. Идти остаётся недолго, кабинет находится на первом этаже, поэтому испытывать неудобства спуска не приходится. Наверное, он сегодня единственный учитель, что засиделся допоздна. Что же поделать такая работа. Нора устало улыбается охраннику и кивком головы прощается с ним. Старший же — мужчина средних лет, скрывающий приличную лысину под меховой шапкой, не удивляется столь позднему уходу учителя, и кивает ему в ответ на прощание не отвлекаясь от газетенки, которую читает облокотившись о стену. Хара для удобства старшего проходит через дверь для входа персонала, которая не закрывалась пока все работники кроме ночного наблюдателя за порядком не покинут это место и оказывается на улице. Он блаженно втягивает в лёгкие прохладный воздух. Ночь сегодня довольно прохладная, но бесспорно прекрасная — ни одной тучки на небе. Звёзд ничего не закрывает, и они свободно красуются с высоты своей, давая собой налюбоваться. Вот такая вот отличная атмосфера тихой ночи находится на душе и на сердце. Молодой человек оглядывался, засматриваясь на окружение, и вбирает взглядом тысячу огоньков — не только на небесах, но и на земле. Город снова озаряется красками, двигаясь в привычном темпе, не отставая от времени ни на секунду. Такая уж участь — двигаться, чтобы жить. Однако об этом Нора не думает. Его до сих пор увлекает за собой сказочная атмосфера, успокаивающая каждую его нервную клетку. Неужели чтобы это почувствовать нужно работать учителем? Снова улыбается. Нет, чтобы там не было, свою работу он любит, и детишек, чьи лица сияют от любопытства, также не бросит. Хотя есть ли у него другой выбор? Даже если бы и переборол себя, то навряд-ли бы с этого получилось что-то хорошее. А здесь… Здесь спокойно, пусть и для того чтобы все успевать иногда придётся впахивать до глубокой ночи. Хотя может все потому что он молодой учитель, говорят — им поначалу тяжело. Нора мотает головой. Довольно об этом. Нужно идти домой, пусть хоть и единственный, кто его там ждёт — любимая рыжая морда. По дороге неплохо было бы купить животному корма, да вот большинство магазинов уже закрыто. Вдохнув ещё раз он снова забывает об этом. До чего же прекрасна эта ночь. Так не задумываясь мужчина ступает первые шаги, продолжая наслаждаться своим окружением — звёздами, темным полотном неба, воздухом, что так прекрасно охлаждён вечерней прохладой и дорогу, где особо людей не встречается. Домой идти долгих двадцать минут, а хотелось бы поменьше, на морозе то, да и усталость даёт о себе знать и брюнет двигается дальше к дому, отдыху и коту, на ходу застёгивая свое тёмное пальто на оставшиеся пуговки.       Выходя в переулок, через который следует срез на улицу с его многоэтажкой, такой же заснеженный, как и все до него, не слишком освещенный, он идёт спокойным и размеренным шагом — ветра сюда не забредают, метели и вьюги не достают. Ляпота. Только скрип свежего хлопка зимы под ногами, да шелест одежды. И все это прерывается в один миг, когда позади Хары раздаётся звон и лязг. Мужчина оборачивается, и видит, что какой-то человек, так же не спящий в этот поздний час, наверняка на пути домой, задел и уронил припорошенную снегом урну для мусора, приставленную плотно к углу кирпичного здания. Улыбается своим мыслям в высокий ворот одежды, и идёт себе дальше — урну то оперативненько поставил на место сам нарушитель спокойствия.       Нора смотрит на небо, ощущая чудесную зимнюю лёгкость в перемешку с тяжестью накатившего буйным ветром мороза, одинокой февральской ночи, разнося снега дальше и дальше. Небо окутывается мраком, но звёзды пока блестят столь же ярко, как и десятки минут назад, — всё небо тускленько освещенно маленькими «фонариками» из газа и пыли, к которым не дотянуться, которые по сути ничего материального из себя не представляют, но так завораживают своей отчужденностью. Мужчина толком ничего вокруг не замечает, только загадочно пробегается взглядом по стенам домов, по окнам квартир, в которых иногда горит свет, по фонарным столбам уже его улицы. Белый сухой снег под ногами все приятно хрустит, и переливается, отблескивая самыми разными светлыми цветами. Белое покрывало окутало дороги и сделало город почти неузнаваемым, но довольно пустынным. Интересно, что этой ночью он почти никого не встретил по дороге, но на это учитель не обращает ни малейшего внимания, а продолжает свой путь, торопясь домой к тёплому чаю, рыжему коту и прекрасному спокойному сну. А осталось не так уж и много — впереди виднеется переулок с новенькими многоэтажками, что впиваются в небо, одиноко возвышаясь над маленькими, беспомощными людьми. Забавно, что такие истинно гигантские постройки — творение рук человеческих, но такое ощущение, что ему не принадлежит, ведь намного превосходит его в размерах и проживёт куда дольше. Однако во всяком случае у здания нет души и без людей оно толком ничего не значит — так и останется стоять, вонзаясь в небесную гладь. Мужчина наконец-то выходит поближе к высоткам — на улицу вдоль которой ему нужно пойти чтобы попасть домой. Вот и всё — осталось совсем мало и можно почувствовать как кот будет тереться о ноги, втянуть в нос теплый аромат чая. Довольный этим он на пару секунд замедляет шаг и неожиданно до него доходят какие-то шорохи. Что это? Слышится тихий звон. Интересно. Останавливается, поворачивается полубоком, и замирает. В глаза на мгновение ударяется темнота, лишая Нору зрения. Секундой спустя чувствует резкую боль в груди сбоку, и зрение возвращается.       Первое что он видит — человек в черной шапке до глаз и шарфе, скрывающем все лицо. Вздрагивает, опускает голову ниже, и глазу предстаёт нож с черной короткой рукояткой, которую держат сильные руки в перчатках из кожи, без намека на дрожь, и не до конца вогнаным между его ребрами лезвием. Моментально понимает ситуацию: его пырнул убийца. «Но зачем?», «Что ему нужно?!», «Я же простой учитель, так какое зло я сделал, раз получилось вот так?!», — эти и прочие вопросы метались в мыслях черноволосого мужчины, упавшего на утрамбованный снег дороги, пока не были прерваны словами опустившегося на колено палача. — Помнишь, а? Гениальный план ведь? — спрашивает он, но, не дожидаясь ответа, встаёт и быстро уходит с места преступления. Хара хочет кричать, хочет вопить во весь голос, но из горла вырываются лишь жалкий хрип и кровавый кашель. На глазах наворачиваются слезы от отчаяния. Он не хочет умирать, ему хочется жить! Вернуться домой, отоспаться, а затем прошествовать на работу, чтоб вдалбливать в своих непутевых ребят знания. Так почему это случилось с ним?!       Ветер жутко завывает, перекликаясь со своим эхом меж стен зданий, разносят рокотом отовсюду и везде. Свет ламп уличных фонарей гаснет, и даже небо застилают облака. Весь мир будто говорит ему, что он остался здесь один, и один обречён на страдания. Обмерзшие руки коченеют и ослабевают, и молодой мужчина грудью падает на землю: нож входит ещё глубже, красный снег под ним более не впитывает ещё теплой крови, и булькает под телом. В ушах стоит ужасный звон, в глазах темнота, а во рту вкус железа, как и его запах в носу.

И лишь спустя несколько минут, проведенных в леденящем аду, смерть настигает Хару.

Одинокого и разбитого в этом холодном и чуждом мире.

Нора Хара мёртв.