Выбирая смерть

      «Куда-куда ты собрался?»       «С ума сошел! Ух ты!»       «Не ходи, там же опасно, ты чего!»       Эолайш грустно усмехнулся: примерно это и чуть больше услышал бы кто угодно из мелких, скажи остальным, что хочет прогуляться в Черный лес. Взрослые бы, правда, так не восхищались — ограничились бы тяжелой затрещиной, пространной речью на тему «сдохнешь-убьют» и кучей работы, которую нужно сделать еще с утра. Вчерашнего. А лучше — позавчерашнего. В общем, все, чтобы выбить из слишком горячих голов желание гулять куда бы то ни было.       Но это — для кого угодно, кроме него.       Вздохнув, Эолайш попинал столбик забора, поглядывая на судачащих о чем-то кумушек ниже по улице. Вот сейчас Юшка дойдет до самого важного, ага-ага, все как всплеснут руками, заохав, и... Одним длинным скользящим шагом Эолайш нырнул в заросли, растворяясь среди зелени — будто и не было его, не стояло, примерещился.       Конечно, кому он вообще нужен, следить-то, но за любым, кто уходит из поселка открыто, невольно глядят вполглаза. Земли вокруг необжитые, неспокойные, да и идти толком некуда, две дороги всего: к шахте или прочь отсюда, караванной тропой. Охотничьи же тропки — для охотников, нечего молодым на них делать. Вот только Эолайшу нужно было уйти хоть ненадолго. Побыть в одиночестве. Подумать.       Поводов для размышлений хватало, так что он неторопливо побрел прочь от поселка. С этой стороны, будто отгораживаясь от темных, разлапистых елей, кто-то из эльфов вырастил орешник. Подпрыгнув, Эолайш поймал гибкую ветвь, цыкнул недовольно, обнаружив, что почти все уже ободрали. Оболтусы, нет бы дозреть оставить. И сам же надрал полный карман зеленых розеток, дальше двинувшись, сплевывая скорлупки.       Вот только сладость молочных орешков не могла прогнать из головы тяжелые мысли. В основном они крутились вокруг утреннего разговора, тяжестью способного поспорить с самым большим молотом дворфской кузни, которым даже не всякий из бородачей орудовать мог. И борода из мыслей тоже торчала, борода главы поселения.       Эолайш понимал, к чему дело идет, уже давно, но трусливо делал вид, будто все в порядке, будто так и будет — до сегодняшнего утра, когда ему напрямую сказали: все, хорош. Долг отплатили сполна, кормили-поили столько лет, учили-воспитывали — пора и честь знать. Начать самому приносить пользу, каким уж приглянется трудом. Хоть в шахту иди — да-да, с его-то острыми ушами и в шахту, — хоть в охотники подавайся. А хочешь счастья в большом мире попытать — так и быть, соберем, что там осталось, да с первым караваном и отправим, а дальше — судьба твоя. В конце концов, эти земли отняли у Эолайша родителей, вдруг ему тут оставаться мочи больше нет.       Дворфы вообще народ понимающий, хоть и крайне прагматичный. И не без доброты в глубине души — Эолайш прекрасно осознавал, что кормили-поили его куда дольше, чем кого-нибудь другого. Эльф же, не быстро живущий человек. И все равно, хоть он и считался взрослым даже по эльфийским меркам, его сверстники еще лет десять точно будут под присмотром старших родичей. Он же с сегодняшнего утра отвечал за себя сам.       Спасибо, родители, удружили.       Сплюнув последние скорлупки, Эолайш поморщился. Мысли о родителях всегда вызывали раздражение. Лучше б он их вообще не помнил! Но нет же.       Отец еще ладно. Когда его не раздергивало противоречивыми приказами матери, он пытался возиться с сыном — неумело, но искренне, как уж получалось у чистокровного дроу. Где его такого нашла мать и как сумела подчинить, Эолайш не знал, а спросить было уже не у кого.       Мать же... Настоящая светлая эльфийка — дура и истеричка, сбежавшая от родни в поисках приключений — и мало свою голову сложившая где-то на болотах, так и невольного напарника там же притопившая, похоже. Иначе бы вернулся, уж за сыном — обязательно бы.       Зачем мамаша вообще его зачала и родила, Эолайш не понимал. Очередная дурная блажь? Даже если и ошибался, то ни капли благодарности за свое появление на свет все равно не испытывал. Лучше не рождаться, чем так мучиться. Это пока маленький был — не понимал, а вот потом — сполна прочувствовал, когда в первый раз в спину бросили: пепломордый.       Пепломордый смесок, которому из глуши высовываться — все равно, что смертельный приговор себе подписывать. Родня матери наверняка посматривает в сторону этих земель, и факт родства их так обрадует, так обрадует — спать не смогут, пока яду не подсыплют. Хотя, какого яду, кто на него такую дорогую вещь тратить будет. В подворотне прирежут, в канаву скинут — так и лежало.       Вот и получалось: некуда Эолайшу отсюда бежать.       Орешник давно сошел на нет, сменившись ельником. Шлось по нему легко и быстро, знай под ноги смотри, чтоб о корень не запнуться, да стволы огибай. Здесь, ближе к холмам, в которых притаилась шахта, земля не проваливалась вниз при неловком шаге. Лес, не болота, но все равно — тянет, тянет каким-то влажным холодком, пробирает странной тишиной, в которой только шаги и шуршат.       Нехорошее место Черный лес. Но Эолайшу было на это плевать. Он сюда первый раз сбежал давно — как бы ни два десятка лет назад, а может, и три уже. Не считал, просто хорошо запомнил. Родителей уже не было, а ребятня обзывать еще не обзывала, принимала в свои игры. Там слово за слово и взяли на слабо, но если другие до первых елок доходили, трясясь от страха, шишку подобрать в доказательство — и стремглав назад, то он тогда на что-то разозлился и пошел. Пошел до самого Черного озера, принеся оттуда пригоршню мха.       Рассказов было! Визгу от ужаса и восторга, когда поведал, что самого хозяина озера повидал. Не верили, конечно, но как же девочки пищали и свои глазенки круглили, когда он пальцы сцеплял — мол, вот такие у хозяина озера глаза, круглые, как плошки, и белесые, как рыбье мясо.       Его тогда даже не выдрали, старшие тоже не поверили, что так далеко забрел. Подзатыльников отвесили, наругали, как всех, да и... А он ходил, гордился, пересказывал раз за разом. Пока однажды в лицо не прилетело злобное «пепломордый».       Интересно, его имя-то многие помнят? Или только позорную кличку?       Наверное, глава поселения — у того обязанность такая, все про всех помнить, что кряжистый, с совершенно поседевшей бородой дворф выполнял безукоризненно. К нему Эолайш вопросов не имел, понимал, что одним своим существованием мутит тихую стоячую воду размеренной жизни поселка.       Еще, наверное, сестры-целительницы — к ним Эолайш прибился в последние лет пять, помогая чем получалось. Людские женщины, что старшие, что младшие, относились к нему с раздражающей жалостью, но хотя бы без злобы. С ними, может, и остался бы — да не дали боги дара, ни магии, ни знахарства. Травы знал, выучил, от какой простой хвори попользовать мог, но и только.       Кто точно не помнил его имени — так это сородичи. Проходили, как мимо пустого места, с такими же пустыми взглядами, и по ночам Эолайш иногда скрипел зубами, без сна вертясь на узенькой лавке на чердаке дома целительниц.       Дворфам — шахта. Людям — поселок. Эльфам — охота.       Простое разделение, но до того удачное. Поселок потому и процветал, что каждый знал свое место, работая на общее дело. Нет, мог и человек в шахты пойти, и дворфы дома подлатать не гнушались, да и самого Эолайша в шахтах бы спокойно приняли — как-никак, зрение от отца хорошее досталось, под землей сплошная польза. Но он четко знал: чужое это место. Не его. Не ему по подземным коридорам бродить, опасаясь расшибить голову о низкие своды, и киркой своими хилыми руками махать. Не чует он породу — и точка.       Дело эльфов — охота. Сбор трав и поиск зверья, вылазки в кишащее той еще пакостью болото, что за Черным лесом раскинулось. Опасностей в топях — немерено, но и добычу оттуда приносят знатную, за иную маги из обжитых земель готовы не золотом — самоцветами расплачиваться. Все сила хозяина, пропитавшая каждый клочок земли по эту сторону гор, влившаяся в железную жилу, сделав руду столь ценной, что дворфы скорее бороды сбреют, чем разработку оставят.       Идти бы Эолайшу в охотники, но... Одиночки долго не живут. А кто возьмет в отряд пепломордого? Разве что мясом, наживкой, чья участь — подманивать на себя зверье, прожив хорошо если пару лет. Сколько уж удача отмеряет.       Эолайш видел таких. В поселке пара смесков народилась, да, но их берегли. Свои же, не чужие. А вот с караванами чужаки иногда приходили, убегая от бед. Заканчивали они одинаково: в болоте, перед этим спуская заработанные крохи в таверне, лакая настоянную на еловой хвое брагу до полной невменяемости.       Валяться за углом таверны в луже собственной ссанины, пьяно храпя на всю округу, Эолайш не желал. Тонуть в болоте или гибнуть на клыках какой твари — тоже. Интересно, думалось ему, загнанный зверь так же себя ощущает? Засада со всех сторон, куда не кинься — смерть, всего свободы — выбрать, какая именно тебе больше нравится.       Вот и несли ноги в единственное место, где еще ощущался отблеск этой свободы.       Черное озеро появилось привычно неожиданно. Только что шел, думая, что до него еще далеко, отодвинул низко опустившуюся еловую лапу — и вот оно, идеально круглое, как зеркальце сестры Нятки, в оправе из мягчайшего зеленого мха. Ели вокруг расступались, выстраиваясь кольцом караула, и казалось — прошагай по этому мху до самого черного зеркала, вперед, чего же ты ждешь.       Никуда шагать Эолайш не стал, вместо этого пощурился на солнце, прикрывая глаза рукой, покосился назад, кивнул сам себе и двинулся вокруг озера, стараясь идти как можно ближе к деревьям, там, где было поменьше мха.       Потому что прошагай прямо вперед, и поначалу покажется — по мягчайшему ковру идешь, о каких иногда караванщики рассказывали. Только вот с каждым шагом ноги будут погружаться все глубже и глубже в щекочущую мягкость, а в какой-то момент раз — и провалишься по щиколотку, два — увязнешь по колено, а густой ил голодно причмокивает, пытаясь затянуть с головой.       Выбраться из трясины вокруг Черного озера почти невозможно, разве что пришел не один, тогда свяжут рубахи, кинут, вытянут... Наверное. Если не треснет ткань, распускаясь гнилыми нитками, от недовольства хозяина, которому гости возле его озера — что острым ножом по нежной коже.       Эолайш почти обогнул озеро, прежде чем свернуть к воде. Мох мягко подавался под ногами, но трясина не спешила затягивать в свои объятья. Когда-то лавина сошла с гор, дотянувшись самым краем аж до этих мест, лизнула языком озеро, канула в его глубину россыпью камней. Наверняка они до сих пор лежали там, на дне, но здесь ил так и не сумел поглотить их, только накрыл тонким слоем, зарастил мхом. Мостик над пропастью, ведущий к неподвижной черной воде.       Раздевался Эолайш неторопливо, сложив все аккуратной стопкой — и мощным толчком ушел с берега прямо в глубину, без малейшего плеска. Только круги пошли там, наверху, а он загребал и загребал, погружаясь в беспросветную черноту, в которой не спасало и отцовское зрение, загребал, пока в груди не стало жечь от нехватки воздуха.       Вынырнув почти на середине озера, Эолайш лег на воду, уставился в серое небо. С гор шли тучи, переваливали через острие хребта, оставляя на нем обрывки, стремясь дальше в кайме изодранных лохмотьев. Черная вода пахла густо и терпко, травами и хвоей, тяжелым запахом ила. Если закрыть глаза — можно представить, что не в озере плавает, а в котелке целительниц — таком же круглом, с черными от копоти стенками; в самой гуще варева из трав, и запах пропитывает все вокруг, въедается под кожу, оседает на волосах.       И не было никакого разговора, не скалится близкая бесславная смерть, есть только этот круглый котелок под низкой серой крышкой неба.       Сколько он плавал так, Эолайш не понял. В такие моменты мир переставал существовать, отдалялся, и требовалось хорошенько сосредоточиться, чтобы вынырнуть обратно — во всех смыслах. Вздохнув, он погреб к берегу, не удивившись, увидев, что рядом с одеждой кто-то сидит.       Выбравшись на мох, Эолайш потряс головой, вытряхивая воду из ушей, отжал куцую косу — пришлось срезать после того, как добрые детишки помладше, из людских, закидали его семенами держи-травы. Можно было бы вытащить, просидев полдня, но проще оказалось взять нож — и резануть блекло-серую путанку.       — Зачем тебе эта гадость? — поинтересовался Эолайш.       Сидевший наклонил голову на бок, разглядывая лежащий перед ним череп оленя. Приволок с собой — когда Эолайш нырял, пожелтевшей от времени костяшки с обломками рогов тут не было.       — Знаешь, что бывает, если два оленя сцепятся рогами?       — Застрянут и их сожрут волки — если сами раньше от голода не сдохнут, — пожал плечами Эолайш.       — А олененок будет от третьего, не такого воинственного. Забавно, правда?       — Да обхохочешься, — буркнул Эолайш, понимая, что злится.       Злится на этот дурацкий день, на собственную беспомощность, на свою же злость — и на Иритни, который опять нес чушь, даже чувствуя чужое раздражение. Или как раз поэтому и нес? Потому что иначе долго бы ходил вокруг и около, а так потянулся, дернул за плечо, разворачивая к себе — и впился губами в чужой рот, забирая первый на сегодня поцелуй.       Череп полетел куда-то в сторону, кто его пнул — осталось неясным, да и не важным. Опрокинув Иритни на спину, Эолайш навалился сверху, целуя прохладно-влажные плечи, сжимая худые бока, наслаждаясь этой мнимой хрупкостью в своих руках — сожми, сдави — и ничего не будет, ни вскрика, ни недовольного стона. Будто не живое существо — вытравленный болотом до гладкости древесный корень, обтянутый матовой белоснежностью кожи.       С озера плеснуло. Эолайш не обратил бы внимания на этот звук — если бы не знал, что за ним последует.       — Ири...       Губу прикусили острыми зубами, слизнули стон узким языком. Обхватили длинными жилистыми руками — не дернуться, не уйти от накрывающей волны.       Вода обрушилась сверху, выбивая дыхание, Эолайш сдавленно засипел, вдавленный в Иритни ее тяжестью. Намокший мох влажно хлюпал от их неловкой возни, вода медленно стекала обратно в озеро — большая часть. Меньшая и не думала никуда двигаться, плотным покрывалом накрыв ноги Эолайша, холодя кожу и медленно перетекая выше.       Всхлипнув, он уткнулся в плечо Иритни, закрыл глаза, зная, что последует и за этим. Между тесно прижавшихся друг к другу тел было жарко, поднимающаяся же к пояснице озерная вода казалась ледяной. И в нутро вливалась тонкая струйка льда, заставляя скулить сквозь сжатые зубы — так было обжигающе, почти больно.       Иритни обожал контрасты. Эолайш говорил, что ненавидит их — но всякий раз опровергал свои же слова, как сейчас, когда не знал, то ли податься вперед, вжимаясь еще плотнее, плавясь от чужого жара, то ли податься назад, раскрываясь и подставляясь, чтобы глубже и больше, и плевать, что ноги сводит от холода.       Так и раскачивался вперед-назад, кусая подставленное плечо Иритни, привычно давя рвущийся хрип. Вода схлынула нехотя, оставив его распластанным, задыхающимся и каким-то странно спокойным — будто вся злость утекла вместе с ней, вымылась, оставляя только противную липкость на животе.       С трудом сев, Эолайш почти ползком добрался до кромки воды и поплескал на себя. Потом — в лицо. Покосился на не шевельнувшегося Иритни, на плече которого как обычно не осталось никаких следов. Все такая же неизменная белоснежность, так контрастирующая с отливающей металлом чернотой волос. Влажные пряди — всегда влажные, будто он только вышел из воды — расплескались по мху чернильными потоками.       Хозяин озера безмятежно глядел в ответ.       — Легче?       — Угу, — Эолайш перебрался обратно, лег ему под бок, уткнувшись носом.       От Иритни пахло травами и металлом, мокрым железом, не успевшим подернуться ржавчиной. От Иритни веяло спокойствием и легчайшей насмешкой, к которой Эолайш в принципе привык. За столько-то лет сложно не привыкнуть, как и к ничего не выражающим, действительно по-рыбьи белесым глазам.       Странно, но Эолайшу никогда не приходило в голову жаловаться. Точно не Иритни — хозяин озера был выше глупых мелочных дел поселка, даже если, возможно, и знал о них.       Смешно — только сейчас Эолайш подумал, что мог бы стать единственным удачливым охотником-одиночкой. Достаточно только открыть рот и попросить. И он будет уходить в болота, возвращаясь целым и невредимым, приносить богатую добычу, на зависть всем, получать за нее немалые деньги, чтобы...       Чтобы что? Слышать, как цедят сквозь зубы «пепломордый», швыряя ему монеты? Да и зачем они, эти монеты? Что с ними сделать можно? Снаряжения купить, еды? Выпивки?       Растрачивать бесценное внимание Иритни на такие мелочи казалось немыслимым. Тут скорее уж просить, чтобы дал поселиться где-нибудь подальше от людей. Еда — еду Эолайш себе сам добудет, не пропадет как-нибудь. Приходить в поселок раз в несколько лет за самым необходимым — не так страшно, как быть привязанным к нему навсегда.       Откладывать Эолайш не стал, спросил прямо:       — В болотах есть безопасные места?       — Тебе нужно спрятаться? — Иритни приподнялся на локте, поглядел сверху-вниз. Эолайш задумчиво смотрел ему в глаза — будто две далеких луны рассматривал.       — Нет. Я хочу уйти из поселка.       — Жители поселка живут в поселке. Тебе такому на болотах не выжить.       — Ясно. А за болотами?       Молчание было более чем красноречивым. Повторять «ясно» Эолайш не стал, просто закрыл глаза, позволяя лунам исчезнуть. Дыхания на своем лице он не ощущал — и вообще не был уверен, дышит ли Иритни так, как необходимо живым существам, — потому ничего не мешало размышлять.       Наверное, придется принять приглашение главы поселка и идти работать в шахты. Конечно, кирку ему никто не вручит и махать ею не заставит, это Эолайш уже сам себе напридумывал. Дворфам куда нужнее его острый слух и отличное зрение, тонкость кости тоже в дело пойдет — будет лазить по самым узким проходам, вслушиваться, все ли в порядке, не треснула ли где опора, не щелкнул ли камень, грозя обвалом.       Простая работа. И препоганейшая, даром что к подземельям у Эолайша никаких предубеждений не было. Просто не видел он себя среди усталых, покрытых пылью бородачей, возвращающихся в поселок, не видел себя ответственным за их жизни. Сколько он продержится в здравом уме? Года два, три? Потом — первый стакан браги, который сами же дворфы и поднесут, когда он в конец изведется.       Или можно попытаться скопить немного денег и уйти из поселка, не с караваном, самому, в надежде обогнуть близлежащие города и затеряться где-то дальше, где не следит родня матери...       Коротко, горько рассмеявшись, Эолайш перевернулся на бок, вжимаясь в Иритни. Все это глупые мысли, не более, навроде того бреда, что несли раненые люди у сестер-целительниц. Эолайш видел таких, слышал: с вечера бахвалятся, что завтра станут на ноги, вылакают всю брагу — и снова на охоту или еще куда — а к утру умирают, исходясь черной пеной, отравленные болотным ядом.       Над такими даже погребальные костры нехотя горят, плюются искрами, сколько ты земляного масла не лей. Будто болота пропитывают их насквозь, требуя обратно, не желая отдавать жадному пламени.       Эолайш предпочел бы туда, в болото. И смутно подозревал, что выбирая между брагой и чем-то иным — выберет наглотаться черной, пахнущей травами воды, захлебнуться ею, донырнув, наконец, до дна озера — и оставшись там, Иритни на радость.       Тонкие губы накрыли его рот неожиданно, заставив замычать и послушно обмякнуть. Эолайш слишком ценил такое незамысловато-приятное времяпровождение, чтобы отказываться от него. Ценил во многом потому, что рано понял: больше нигде ласки не получит. Вернее, ему рано объяснили.       Он и не думал ни о чем таком, не дорос еще по причине остроухости, тогда как людские дети, с которыми ему выпало взрослеть, уже становились юношами и девушками. В какой момент они решили, что пепломордый засмотрелся на одну из девушек, Эолайш не понял, зато прекрасно понял все, когда ему пересчитывали ребра. Забили бы насмерть, да дворфские мальчишки не дали, решив: уже чересчур. Ага, чересчур. А что неделю с лавки подняться не мог — совершенно нормально, подумаешь, проучили выродка.       Так что от предложенного Иритни Эолайш не отказывался никогда, нисколько не смущаясь его внешности. Да и что там: две руки, две ноги, одна голова — два глаза, все как положено. Мелкие отличия, вроде остроты зубов и любви к ледяной воде, волновали не слишком, ну, разве что кроме одного: поначалу Эолайш думал, что хозяин озера, как бы это сказать... лишен возможности продолжить род.       Ощутимый укус выдернул из воспоминаний. Иритни нехорошо оскалился, недовольный равнодушием Эолайша. Тот поспешил исправиться, подавшись за поцелуем сам, бестрепетно притягивая хозяина озера ближе, касаясь языком острых зубов, способных сомкнуться — и вырвать кусок мяса, оставляя жуткую рану.       На его теле эти зубы не смыкались никогда. Ни единой царапины — разве что сам слишком уж усердствовал, заходясь в горячке удовольствия.       Следов на Иритни оставить не получалось. Как бы ни кусал, как бы ни целовал — а Иритни обожал эти поцелуи, запрокидывал голову, подставляя под них шею, плечи, зарывался пальцами в мох, когда Эолайш спускался ниже, пытаясь пометить живот и бедра — но как бы жестоко не терзал губами белоснежность кожи, она никогда не меняла цвета, оставаясь все такой же. Гладкой, ровной, невозможной. Везде, даже в паху.       Насмотревшись на обнаженных раненых всех видов, Эолайш уже давно считал: так — куда лучше. Удобней как минимум. И всякий раз сначала с трепетом оглаживал ладонью, прежде чем прижаться губами, языком выискивая то местечко, которое нужно старательно вылизать. Тогда белоснежность прорезала узкая щель, и Эолайш задыхался от острого привкуса железа, ласкал еще и еще, пока в волосы не зарывались пальцы, с силой оттаскивая от желанного. Затылок порой саднил после этой хватки, но Эолайш не мог по своей воле оторваться от мягкости сероватой кожи, такой... другой, нежной, гладкости которой все хотелось и хотелось касаться языком.       У Иритни обычно хватало терпения не обшипеть и не ткнуть носом в мох, повозив по нему в назидание. Эолайш не обижался, даже если порой и получалось иначе, потому что уже его спину принимались вылизывать, осторожно покусывая. Кажется, Иритни нравилось это действо ничуть не меньше, чем ему, разве что в конце он предпочитал все-таки облизнуть пальцы — языком, кажущимся чуть ли не в два раза длиннее обычного — и готовить уже ими. Впрочем, к этому моменту Эолайшу обычно было все равно, все, чего он хотел: чтобы Иритни наконец оказался в нем.       Пальцами так пальцами, но лучше — тем, что так старательно нализывал. Узкое и длинное, оно чудесно и легко помещалось что во рту — хоть в самое горло пропускай, не задохнешься, что в заднице, не принося ни капли боли.       Видел Эолайш, как, морщась, косолапят некоторые охотники его народа, думая, что их никто не замечает. Он никогда не испытывал подобных мучений, даже если Иритни расходился не на шутку, беря раз за разом, доводя до полубессознательного сипа, когда все, что есть — удовольствие на грани и ощущение скользящего внутри жара.       Его беда была в другом.       Когда первый раз в нутро хлынуло, Эолайш даже заорать не смог от ужаса. Думал — не выдержит, думал — живот порвется, и после долго ощупывал дрожащими руками, сам себе не веря. Ничего. С животом все было в порядке, не налился ни на ладонь, даже ни на полпальца, внутри не хлюпало, как должно бы; лежащий рядом Иритни только косился, ничего не объясняя, и что это было — Эолайш так и не разобрался. Со временем он привык к этому ощущению, разве что старался успеть получить свое прежде, чтобы не растерять возбуждения. Но сейчас все было не так.       Он уже давно кончил, лежал, не понимая, в чем дело, почему Иритни все вбивается него, цепляясь пальцами за бедра. У хозяина озера не получается?.. Нет, Эолайш мог и потерпеть, тем более, желание потихоньку возвращалось, но...       Плеска он не услышал. Но почему-то был уверен: это из озера поднялась волна и не обрушилась сверху — хлынула внутрь него, заполняя до краев. Живот? Ха! От него осталась лишь кожа, пустая оболочка — и ту все заполняло и заполняло, заставляя распахивать рот, будто могло хлынуть оттуда, из перехваченной глотки, политься из глаз, из ушей — откуда угодно, лишь бы стало хоть немного легче. Вместо крика рвалось хриплое невнятное бульканье, Эолайш бился, пытаясь отодвинуться — но бедра сжимали слишком крепко.       В себя он пришел, чувствуя, как по лицу течет. С трудом поднял руку, прикоснулся пальцами — нет, всего лишь слезы, не черная озерная вода.       — Ирхх-итни? — выхрипел, не понимая, за что.       Иритни все еще был в нем. Лежал, обнимая со спины, молчал. И так же молча дернулся, скатываясь вместе с Эолайшем в воду. Черная поверхность поволновалась немного — и застыла, снова неподвижно-гладкая. Только пара пузырей откуда-то снизу поднялись.       

***

      Корни елей — горьковато-прохладные, хищные. Пробираться через изнанку леса одновременно легко и сложно — норовят зацепить, утащить наверх, к свету и солнцу, напитать себя. Скользить между ними стоит с оглядкой.       Болото мелькает мимо быстро, оседая внутри привкусом торфа и трав. Болото не держит, не спорит, только стыло-спокойно смотрит вслед глазами мертвецов, дремлющих в своих затянутых илом могилах.       А потом сдавливает со всех сторон камнем, сжимает, растягивает, превращает в тончайшее веретено, упорно ищущее дорогу дальше. Камень недоволен, но вода — упрямей, находит малейшие щели, протискивается, струится вперед буквально по капле, стесывает твердые бока в щебень, ворочает его — в крошку, в песок, в пыль! Чтобы не смел задерживать, противиться непреклонной воле хозяина.       Вода стремится дальше, дальше, стылость камня уже не давит — покорно поддается, расступаясь, и вода выплескивается, растекается, собираясь, наконец, воедино.              Эолайш пришел в себя, лежа на ледяном камне. Острые выступы впивались в бок, неловко подвернутая рука затекла до почти полной бесчувственности, а он все никак не мог отдышаться, сипел, хватая воздух, приходил в себя от странных, страшных, невозможных для живого существа ощущений. Боль по сравнению с ними казалась сладко-привычной, дарящей ощущение тела — своего тела, живого, настоящего, из плоти и крови!       Замерзшего, правда, до одури, и мокрого как бы ни насквозь. От холода начинало трясти, Эолайш со стоном сел, пытаясь сжаться в комок и оглядеться. Вокруг клубилась почти непроглядная тьма. Даже его зрение не спасало — слишком холодно, слишком темно, слишком... Слишком.       Что он не один, Эолайш понял, только когда Иритни шевельнулся — до этого хозяин озера буквально сливался со стеной, к которой привалился. Сил подняться не было, Эолайш подполз к нему дерганными рывками, царапаясь о каменное крошево, уткнулся в живот, слабо замычав. Язык еще не слушался, какой там спрашивать, что все это значит.       Иритни понял и так. Запустил пальцы во влажные, окончательно сбившиеся волосы — Эолайшу показалось, что под ними хрустнул ледок, но от бережного прикосновения в голове чуть-чуть прояснилось. Достаточно, чтобы услышать спокойный, почти равнодушный голос.       — Здесь, в сердце гор, я появился на свет. Здесь исток меня, моей силы.       И правда — если замереть, затихнуть, перестав так громко дышать, то совсем рядом можно было услышать приглушенный плеск воды. Оттуда, из глухой темноты, и тянуло холодом, прибирая до костей; Эолайш невольно завозился, пытаясь притиснуться, хотя Иритни едва ли был теплее камня.       «Отлично, прекрасно, и зачем ты меня сюда притащил?!» — примерно так можно было перевести следующее мычание.       Иритни не отвечал. Ласкал рассеянно, совершенно не похоже на себя, от чего становилось почти страшно. Особенно когда наклонился и притянул ближе, целуя.       — Тебе такому на болотах не выжить, — повторил он, бережно держа лицо Эолайша в ладонях. — Но ты слишком долго был со мною рядом, чтобы остаться прежним.       — О чем... тх-ы? — с трудом выхрипел Эолайш.       — Окунись в мой исток. Стань частью меня.       — Это... опасно?       Молчание. Иритни всегда молчал на такие вопросы, и Эолайша разобрал смех, оборвавшийся глухим кашлем. Опасно, надо же, спросил тоже. Ему и так не жить, неужели не понятно. В груди нехорошо клокотало, от холода колотило — Иритни уже казался теплым, особенно когда обнял, окончательно затаскивая на колени.       Эльфу не выжить там, где хорошо хозяину озера. Но Эолайш все равно был ему безмерно благодарен. За возможность. За еще один выбор, пусть даже ничем не отличающийся от остальных. Просто он не был связан с поселком, с теми, кто ненавидел его, желая убить. Иритни ему смерти не желал, хоть и предлагал ее же щедрой рукой.       — Я... согла... сен, — вырвалось вместе с очередным приступом кашля. По губам потекло горячее, Иритни снова поцеловал, глубоко, жадно, слизывая привкус железа и не давая дышать.       Или это просто дышать не получалось? Эолайш забился, пытаясь вырваться, и почти не удивился, когда его, такого строптивого, отшвырнули мощным рывком. Покатился по камням, ссаживая бока, одним бесконечно-тягучим мгновением замер на краю, вскидывая руки в поисках опоры, понимая, нет ее — и рухнул вниз, в непроглядный мрак.       Вода приняла его, захлестнула мгновенно, с головой, потащила, приложив о стену расщелины и выбив из груди остатки воздуха. Хлынула в распахнутый рот, обожгла изнутри, влилась, заполняя собой до краев — и Эолайш захлебнулся ею, обмякая покорно и устало, позволяя творить, что вздумается.       В конце концов, он ведь выбрал. Сам.       

***

      Черное озеро раскинулось в моховой оправе, обманчиво безобидное и неподвижное, манящее окунуться в прохладную воду, спрятаться от палящих солнечных лучей, щедро изливавшихся на землю последние два дня. Какое-то зверье, похоже, совершило последнюю в своей жизни ошибку — в одном месте ровный ковер мха был еще примят, прорван, не успев затянуться. Но и без того вышедший из-за елей эльф не сунулся бы ближе.       Замерев, он внимательно осматривался, до тех пор, пока не зацепился взглядом за что-то, белевшее во мху на другом краю озера. Скривился недовольно, но пошел в обход, осторожно ступая по выступающим из земли корням.       На мху лежала рубаха. Скомканная и грязная, она лежала тут уже давно, успев намокнуть под трехдневной давности дождиком, чуть смывшим черные пятна ила, и высохнуть до хруста.       Подойти к ней эльф так и не решился. Потянулся к колчану за спиной, достал стрелу, привязал тонкую веревку. Коротко свистнув, стрела пробила ткань, завязнув во мху. Вытянуть ее было недолго, но рубаха ничем эльфа не порадовала — она буквально расползалась в его руках, истлевая на глазах. Бросив лохмотья на землю, он посмотрел на неподвижную поверхность озера, поежился и поспешил убраться прочь, под ненадежную защиту еловых лап.       Может, вспомнил все страшные истории, которые рассказывали о хозяине — и о тех, кто уходил к нему добровольно, ныряя в черную воду.       Может, заметил две алых точки глаз, не мигая следящих за ним из-под воды.       Может...       Может просто счел, что не его ума дело. В конце концов, не кто-то важный пропал, так — один пепломордый. Туда ему и дорога, на дно болота. Мертвецы да злобный хозяин озера — вполне подходящая компания выродку.       Еловые ветви покачались еще немного — и замерли неподвижно. Светило солнце. Чернела вода. Два алых глаза мигнули — и скрылись в озерной глубине.