на расстоянии звонка

      Они разошлись мирно — неловко обнялись, Антон помог спустить Арсению коробку с вещами и переименовал контакт, убрав в конце красное сердечко.       Теперь контакт «Арс» казался почти что чужим — будто не про Арсения, который Попов. Который его бывший парень.       Которого Антон, кажется, так и не смог отпустить.       Они встречались с конца третьего курса, и все три года Антон был очарован. Без преувеличения, без драмы — о-ча-ро-ван. Будто Арсений обладал какой-то магией и наложил заклинание на Антона. На него хотелось все время смотреть, хотелось постоянно прикасаться, слушать, любить.       Возле него Антон чувствовал себя иначе — словно открывалось второе дыхание, а мир выкручивало на более яркие цвета.       И за три года они успели… выгореть? Он сам не знает, как так случилось.       Арсений всегда был достаточно сложным человеком, таким, что и разгадывать страшно. Казалось, открываешь один замок, а за ним замурованный сейф. Антон пробивался через все упорно — упирался в отказы, скандалы, игнорирования, психи. Но, ещё раз, он любил. Так беспамятно, что оказалось, его за спиной начали называть тряпкой.       Было ли обидно? Да, но ничего не имело значения, кроме Арсения. Возможно, он был не очарован, а зачарован — и всего этого стало слишком.       И на третий год они расстались — мирно, опять же. Остались пресловутыми друзьями, которые все еще обнимаются при встречах в общей тусовке и иногда пишут «как ты?» в телеге.       Антон думал, что он привык. Думал, что свыкся. Что этих немногочисленных сообщений достаточно, чтобы жить. Оказалось, он был не прав.       На работе был завал — весь май–июнь слился в один бесконечный рабочий день с заваленным бумагами столом и жестким недосыпом. Антон свой трудоголизм признавал, но работать над ним не было ни времени, ни сил.       Да и хорошая зарплата для второго рабочего года прикрывала глаза.       Арсений написал ему в конце июня.       Арс       «как ты?»       Антон Шастун       «да ниче»       Ответил он тогда, сонно потирая глаза.       Честно говоря, он уже почти заснул — сил не было вообще, а завтра уже надо заканчивать и сдавать все бумаги для закрытия месяца.       Но вместо того, чтобы ответить утром, он лишь убавил яркость экрана и приподнялся, опираясь спиной на подушку. Заснуть в середине диалога было бы глупо.       Арс       «у меня крутая новость!»       Ничего не стоило представить яркую улыбку на знакомом до каждой неровности лице. Растянутые губы, чуть прищуренные голубые глаза, ямочки.       Антон Шастун       «рассказывай»       Возможно, у него были проблемы с сепарацией и отпусканием людей из жизни. Но без Арсения — даже совсем маленькой капельки его присутствия, — было бы невыносимо. Одно сообщение в неделю? Его устраивает.       Арс       «вот, собираю чемоданы в Чехию :)))»       Антон аж, кажется, проснулся. Куда? Зачем? Тело тут же напряглось, а в голове закоротило. Спокойное, полусонное настроение ушло разом.       Антон Шастун       «классно!»       Ответил он, нервно прокручивая кольцо на пальце и закусывая губу.       Не классно. Ни разу не классно. Знание того, что хоть они больше и не живут в одной квартире, но существуют в одном городе, успокаивало. Давало ощутить мнимую близость. Но одно сообщение — и сердце сжалось.       Антон Шастун       «просто отпуск? и надолго?»       Антон пытался не звучать излишне любопытным — все же у них теперь раздельные, сильно не пересекающиеся жизни. Имел ли он право знать ответы на те вопросы, которые задавал? Имел ли он право даже банально спрашивать о них?       Арс       «нет, еду в театр по обмену, буду там работать какое-то время»       Антон кивнул в пустоту комнаты, нахмуриваясь с каждой секундой все сильнее. Сердце билось быстро, стучась о рёберную клетку, так же, как Антон во снах стучится в закрытую дверь съёмной квартиры Арсения. В которой его даже больше не будет.       Арс       «на полтора года, представь!»       «сижу вот среди миллиона футболок и пытаюсь понять, какие взять :(»       Сердце прыгает к горлу — он сжимает корпус телефона крепко, аж кончики пальцев немеют. Всматривается в последние сообщения неверяще — хочется проморгаться и увидеть «шутка!» или «на недельку». Но там горит «полтора», и он знает, что Арсений не станет ему врать. И знает, что тот об этом мечтал. Ему хочется радоваться за него, но получается только дышать через раз.       Антон Шастун       «рад за тебя, Арс»       Арс. Он выдыхает эти три буквы беззвучно — имя привычно прокатывается по языку, оставляя горькое послевкусие на его корне.       Арс       «спасибо)»       Этой скобочкой хочется удавиться — разговор ощущается настолько неловким, словно они особо никем друг другу и не были.       Словно они никогда не признавались друг другу в любви, не целовали бережно мягкие губы и прикрытые глаза, не пропускали волосы сквозь широко расставленные пальцы. Словно Антон не готов на все ради Арсения. Все ещё. До сих пор.       Антон прикрывает глаза, прикладывает телефон ко лбу — прохладный корпус приятно ощущается на коже, но все тело бросает в жар от паники и разочарования. Хотя, что такого?       Они с Арсом не видятся так часто после расставания — может, раз в месяц, не более. Да и то в большой компании. Там не поговоришь по душам, даже если горло чешется изнутри и слова на кончике языка висят.       Антон уходит в работу, чтобы не сойти с ума. Он работает-работает-работает, возвращается в пустую квартиру и старается побыстрее лечь спать.       Антон Шастун       «пиши обязательно, кидай фотографии!»       «люблю» — хочет добавить он по привычке, но лишь сглатывает вязкую слюну.       Арс       «ок»       Антон давится этими сухими сообщениями, всматривается усталыми глазами в аватарку с улыбающимся Арсением и грустно улыбается ему в ответ.       Полтора года стучат набатом в голове.

***

      Вечером, когда Антон возвращается с работы домой, Арсений уже заселился в снятую квартиру и отправил ему фотографию красивой улочки в Чехии. Он лишь отправляет в ответ смайлик с глазами-сердечками, уныло наблюдая, как тарелка с едой медленно крутится в микроволновке.       Он выглядит счастливым. Он выглядит таким свежим и таким ярким-ярким, что, даже смотря на экран с минимальной яркостью, Антон чуть щурится.       Арсений стоит в одной из своих странно-крутых футболок, держит в одной руке стаканчик кофе, а второй фотографирует себя же. У него от улыбки широкой лучики-морщинки возле глаз, ямочки на щеках и тёплый взгляд.       Антон рассматривает ее долго — еда перегревается к чертям собачьим, а чай стынет в кружке, так что приходится ставить чайник по новой.       Он порывается написать что-то в ответ, когда приходит оповещение из инсты, что Арс опубликовал новый пост. И этим постом оказывается эта же фотография.       Отчего-то в груди тянет больно, а пальцы рук сжимаются. Антон давится картошкой, прокашливаясь и убеждая себя, что слёзы в глазах от кашля.       Ему на секунду подумалось, что эта фотография для него. Лично. Как раньше любил делать Арсений. Фоткал ему смешные надписи на стенах, строил забавные выражения лица и иногда снимал себя полуголым (или голым вовсе), чем убивал наповал. Но фотография не для него. Зачем? Кто они друг другу сейчас, чтобы вот так? Хочется жалобно завыть раненым псом, но он только жуёт дальше свой ужин в одиночестве.       Кому он нужен теперь вот такой — побитый, раненый и сломанный? Все вокруг, кажется, живут нормальной жизнью.       А он чувствует себя лишним. Вот так, просто моя за собой тарелку после ужина, оно накатывает. Стойкое, липкое ощущение полного одиночества. Оно затапливает с ног до головы неожиданно — он аж застывает, смывая пену с тарелки. По-детски оборачивается назад, смотрит в темный коридор в попытках найти кого-то (Арсения, да, но он пытается даже самому себе не говорить об этом). Пытается вспомнить поход с друзьями куда-то после расставания и… не может. Не может, потому что если и ходил, то только увидеть его.       Мельком, на секундочку, просто обнять в самом начале в знак приветствия — не так важно.       От осознанной и принятой мысли тошнит — в горле встаёт эта самая картошка на ужин, вот-вот выйдет вместе с рвотными позывами. Квартира вдруг кажется огромной и холодной, пластмассово ненастоящей. Антон идёт осторожно в спальню, включает свет и всматривается в каждую деталь.       Вот пустая полка в шкафу — там она уже покрылась пылью, но до этого не пустовала. Там стояли Арсеньевы книжки, которые он выставлял аккуратно и по какой-то своей системе.       А вот пустые вешалки — у Антона банально нет столько одежды. Раньше здесь висели те самые упоротые чёрные футболки с самыми разными посылами.       А вторая прикроватная тумбочка была заставлена свечками и маленькими безделушками.       На подоконнике стоит уже давно мёртвое растение в горшочке. Антон аккуратно трогает его сухие листья и судорожно вдыхает спертый воздух комнаты. Ему становится жалко растение — а, может, конечно, в первую очередь самого себя.       Насколько глупо сравнивать себя с этим бедным растеньицем?       Антон Шастун       «он умер»       Отправляет вместе с фотографией, долго не думая — в голове каша из эмоций и ощущений, и каждая секунда одиночества лишь увеличивает объём боли внутри.       Арс       «о нет, ты его убил :(((»       Сообщение в голове читается его же голосом, а перед глазами вырисовывается родное и знакомое лицо с псевдогрустной мордашкой.       Антон Шастун       «я случайно»       На кухне все ещё горит свет, но он плюет на это и ложится на кровать, тут же подтягивая ноги к груди. В этой позе он чувствует себя комфортнее. Арсений всё шутил, что в этой позе он был у мамы в животе и ничего не делал, а теперь хочет так же.       Антон и вправду хочет так же — как тогда, когда Арсений шутил, был рядом. Он хочет исчезнуть больше всего, наверное. Все вокруг давит с какой-то невероятной силой. Будто он опустился на дно, а теперь давление планирует раздавить его черепушку вместе с мозгами.       Арс       «ты ужасный отец»       Антон Шастун       «это был наш ребёнок?»       Арс       «конечно, это был наш ребёнок! Аркадий!»       Антон прыскает тихо куда-то в одеяло — какой ещё Аркадий? Понятное дело, что Арсений придумал это только что. Антон Арсения выучил уже, все знает, но тот удивляет его каждый раз все равно.       Антон Шастун       «я убил Аркадия, получается :((((»       Арс       «я прощаю тебя»       Он прижимает телефон к груди так сильно, что больно — и внутри, и коже. И это сообщение он тоже принимает с болью. Знает, что это не про ситуацию, из-за которой он теперь вот здесь один обнимает себя за предплечье. Это просто про какой-то глупый цветок, который умер, и ему побоку, но сдержать себя не выходит.       Больно прикусывает нижнюю губу, жмурится сильно, до пятен под веками, но слёзы все равно наполняют глаза, скатываясь к уху и оставляя за собой высыхающие дорожки.       Каждый стук сердца, словно удар — боль-боль-боль-боль. Каждый этот удар кажется лишним, чужим, потому что ему больше это нахуй не нужно. Потому что вообще все кажется таким, блять, бесцветным и бессмысленным, что остановить истерику не выходит.       Он задыхается — по-настоящему задыхается вот в этом личном кошмаре. Пытается вдохнуть спертый воздух, но лишь закашливается, словно маленький ребёнок, который так долго плакал, что устал.       Антон тоже устал — до смерти, если честно. До опущенных рук. До спирали боли, закручивающейся с каждым днём все сильнее и сильнее. Он звонит Диме, но уже не помнит, как делает этого.       — Тох? — спрашивает тот в трубку, пока на фоне кричат дети и воркует Катя.       Эти домашние звуки дают такого леща, что из глаз искры летят. Плачет в трубку истерично, громко, бессвязно — звуки на фоне затихают, а Дима все пытается перебить и спросить.       Все, что получается сказать тогда ослеплённому болью и одиночеством Антону — это:       — Он уехал, Дим.

***

      Арсения нет уже три месяца — на дворе заканчивается сентябрь, моросят бесконечные дожди, и ветер пробирает до костей, пока Антон каждое утро спускается к своей машине.       Машине, которую он купил буквально пару дней назад. Красивая такая, стоит огромным чёрным гробом на парковке возле дома. Антон о ней так долго мечтал, так копил и так трудился, что она — все, что у него теперь осталось.       Дни проходят одинаково — одна и та же работа, одни и те же люди, одна и та же еда.       Он старается Арсению больше не писать. Старается даже не смотреть его новые посты. Выходит откровенно плохо. Он на новых фотографиях выглядит красивым, свежим, счастливым. Улыбается, кривляется, строит пафосное лицо. Антон старается не залипать, но все равно каждый раз рассматривает фотографию до мелочей. Приближает к созвездию родинок на щеке и дышит тяжело.       Дима пытается ему помочь — вытаскивает на выходных, приглашает домой на ужины. После ужинов Антону всегда ультрахуево — счастливая дочь и любящие друг друга Катя с Димой разбивают ему сердце. Савина спрашивает его как-то, почему у него такой грустный взгляд, когда они вместе играют в «чаепитие». Антон лишь вздыхает тяжело и ничего не отвечает. Пьёт воображаемый чай и мечтает захлебнуться.       Дима просит его пойти к психотерапевту. Дима просит его перестать упиваться болью. Дима просит от него слишком многого, а Антон только чувствует себя с каждым разом все большим уродом.       Антон боится, что он подводит кого-то — этот страх появился ещё в школе и остался с ним на всю жизнь. И теперь он поглотил его полностью.       Он подвёл Арсения, подводит Диму, себя. Все вокруг рушится, а он та самая несущая стена, которая пошла трещинами.       Арсений умный — он сбежал. Арсений заслуживает венецианских позолоченных стен, а Антон больше исписанный воронежский забор с огромным рисунком члена баллончиком и с запахом мочи, который можно за километр услышать.       Квартира становится местом для сна, но в ней он больше не находит спокойствия. Покупает снотворное, пихает в себя каждый вечер, только бы не думать и не вспоминать.       — Тебе нужно отпустить его, — говорит ему Дима в голосовом.       Антон поднимается на свой этаж, достаёт ключи из сумки.       Шаст       «не могу»       В квартире неуютно и темно, пахнет пылью и грустью.       Поз       «Тогда поговори с ним!»       Антон усмехается, вешает ветровку и скидывает с себя промокшие кроссовки. Есть не хочется совсем, убираться сил нет.       Шаст       «нет»       Поз       «Ты ведёшь себя, как ребёнок, Антон. Я пытаюсь тебе уже столько времени помочь, но тебе в кайф страдать и получать жалостливые взгляды. Упиваясь грустью Арсения не вернёшь».       — Пошёл нахуй! — выпаливает Антон в пустую кухню, хлопая дверью холодильника.       Ему обидно. Ему хочется получить помощь — хотя сам понимает, что спасающую руку только отталкивает. Тянет за собой, утаскивает в эту пучину тоски и траура.       Он закрывает диалог, смахивает экран вниз и включает авиарежим. Быть одному становится с каждым разом все сложнее и сложнее, но в обществе людей ещё хуже.       На этих ебаных вечерах у Позовых, на прогулках с Савиной до ее ледовой арены, на планерках.       Дома пусто, внутри тоже. Он чувствует себя пустым разбитым сосудом.       Раньше, когда на него накатывало плохое настроение, рядом был Арсений. Он молча выслушивал поток мата, а потом прижимал к себе и гладил по спине. Медленно, нежно, с такой любовью, что одна мысль об этом сейчас сжимает сердце.       Арсения он любил. Блять, да он все ещё его любит! До спертого дыхания, до тянущего чувства в груди, до лёгкого головокружения.       И знание о том, что он разрушил его — лишил этой прекрасной улыбки на лице, заставлял грустить и страдать, буквально вытянул из него все силы, — заставляет себя ненавидеть. Лютой, слепой ненавистью — она льётся красной дымкой из ноздрей и глаз, заполоняя вокруг все пространство.       Ему очень плохо. Ему нужно выпить.       Не снимая рубашки даже, он лезет в холодильник и тащит оттуда бутылку вина. Белое, полусухое, что пил раньше Арс. Сам Антон больше по пиву, но ничего. Сейчас не так важно.       Кислое вино заставляет скрючить лицо и пожалеть на пару секунд, но чуть позже, когда оно подействует, станет лучше.       На кухне горит только маленький светильник над раковиной, а все остальное пространство еле-еле освещает фонарь из окна. На улице свежо, даже холодно для сентября. Антон распахивает окно шире, тут же замерзая в одной тонкой белой рубашке.       Но похуй. Похуй, потому что так чуть легче дышать этим пропахшим отчаянием воздухом.       Глотки не приносят расслабления — пьяное сознание вцепляется в старые воспоминания и делает больно. Так больно, что хочется скулить. Антон упорно глотает кислое пойло, зачем-то открывая галерею.       Это ошибка, конечно же. Полная и глупая — нельзя грустить о бывших, напиваясь в одиночестве на кухне, так ещё и старые совместные фотки смотреть! Будто Антон таких фильмов не видел, будто не смеялся над героями.       Не смешно — вот ни разу. Больно.       На одной из фоток они просто валяются на диване — Арсовы волосы раскиданы по голой груди Антона, а улыбка смущённая и нежная. Они тогда просто валялись рядом, смотрели что-то, а Антон внезапно решил, что самое время для фото. Арсений после выхватил телефон из рук, пристально рассматривая себя на фотографии. Не получалось ничего, кроме влюблённой улыбки, смотря на него.       Красивого, необычного, прекрасного.       Вот ещё одна — на ней Арсений сидит на кровати в тысяче листов сценария, в очках и с карандашом в руке. Что-то помечает, серьезно смотря на слова. На него смотреть можно было вечно — он завораживал, как самая красивая картина в мире.       Через час бездумного листания архивов он понимает, что пьян. От кислого вкуса уже сводит горло, а мир перед глазами чуть мажется, расплывается, словно под фильтром. Закуривает прямо на кухне — вдыхает дым в лёгкие глубоко, выдыхает в сторону окна. У них было правило не курить в квартире, которое он соблюдал, потому что уважал чужой комфорт. Теперь никто ему ничего не скажет — он один.       В дверь так резко и так агрессивно стучат, что он подскакивает на стуле. Телефон показывает, что на дворе около одиннадцати вечера, пятница, но кто-то явно хочет выбить дверь к хуям.       Антон тушит сигарету о раковину, оставляет бутылку вина и топает к двери, проводя ладонью сквозь спутавшиеся кудри. Голова и ноги ватные, все вокруг кажется пластмассовым и нарисованным. Даже в глазок не смотрит — открывает так и тут же протирает глаза.       — Дима?       У того на лице написано «убью». Брови сведены, губы поджаты, а в глазах облегчение пополам со злостью.       — Какой же ты придурок, Шаст, — выдыхает тот, переступая порог и усаживаясь на табуретку у входа прямо в верхней одежде.       Антон не очень понимает, о чем речь, но молча закрывает дверь за внезапным гостем и отходит к стене напротив. Опирается о неё спиной, смотрит на Диму.       — Ты зачем телефон вырубил? — спрашивает тот так, словно сына отчитывает за проступок.       Становится жутко не по себе — чувство вины затапливает сознание. Опять он кого-то подвёл — в сотый раз уже. Хочется спрятаться, как ребёнок — залезть под одеяло, встать за штору или втиснуться под кровать. И лежать там до тех пор, пока это тянущее в груди чувство не исчезнет.       — Шаст, я подумал, что что-то случилось, — говорит ему Дима и смотрит так, что стоять получается все тяжелее.       Антон сглатывает, плюет на всё и садится на пол — в брюках и уже жутко помятой рубашке.       — Прости, — выдавливает он через силу, потирая лицо руками.       Дима кивает, почёсывает щетину и смотрит с какой-то совершенно неподъёмной жалостью — от взгляда хочется то ли удавиться, то ли убежать.       Антон отводит взгляд, смотрит в пол, рассматривая паркет так, будто это произведение искусства.       Остаётся лишь сильное желание лечь спать. Сон вообще в последнее время стал самым надежным другом. Когда очень хочется какое-то время не жить, то это самое то. Маленькая смерть, отключение головы — как угодно.       Как хорошо, что ему не снятся сны. Иначе он даже во сне не смог бы нормально дышать.       Дима вдыхает воздух громко, почти что нарочно. Выдыхает так же, а Антон вновь ощущает себя несносным подростком, которого сейчас будут отчитывать.       — Прости и ты, если обидел. Мне просто хочется тебе помочь, а ты отталкиваешь. Я все понимаю, Шаст. Я знаю, как ты его любишь. Но я не могу на тебя такого смотреть.       Вкрадчивый тон бьет по мозгам, кожа тут же покрывается мурашками, а в голове воет сирена. Когда же это закончится?       — И ты… просто не пропадай так, ладно? Я ахуеть как пересрал.       Антон лишь кивает, стыдливо подтягивает ноги к себе, падая лбом на колени. Все вокруг кружится, свет будто пульсирует и отдаёт в голову.       Дима сидит в тишине вместе с ним ещё пару минут — слышен только уличный шум из открытого кухонного окна. Антону хочется разреветься, как маленькому ребёнку, но он держится — при Диме не хочется.       Тот встаёт с табуретки, поправляет ветровку на себе и поворачивает язычок входной двери — уходит. Антон встаёт следом, неловко крутит кольца на руках и боится поднять взгляд. Боится увидеть за стёклами очков осуждение и жалость. Или все вместе. Но вместо этого его вдруг притягивают в крепкие объятия — недолгие, но выбивающие воздух из лёгких. Дима сжимает его сильно, будто пытается доказать самому себе, что Шаст реальный и живой.       С каждой секундой все сложнее не разреветься и не выплюнуть сердце прямо на грязный коридорный коврик. Ему плохо-стыдно-тоскливо, и все ощущается таким большим и таким многотонным, а он сам совсем маленький и бессильный.       — Все будет хорошо, Шаст, правда, — говорит ему Дима твёрдо, отстраняясь и кивая головой.       Антон не отвечает — все силы уходят на сдерживание слез. Дима всматривается в его лицо ещё несколько секунд, а потом перешагивает порог и закрывает за собой дверь.       Он вслушивается в шаги на лестнице ещё с десяток секунд, а потом прижимается лбом к прохладной поверхности входной двери.       На кухне темно и пахнет сигаретами. Антон отключает авиарежим, пережидает наплыв оповещений, большинство — пропущенные от Димы и его же сообщения. Но есть одно от Арсения — впервые за несколько недель тот написал ему сам.       Арс       «как ты, Шаст?»       Горит на экране, и от привычного обращения бьет чем-то острым прямо в самое сердце.       На порыве он нажимает на аудиовызов в телеграмме, совершенно не подумав, что скажет. Гудки звучат, как отсчёт до расстрела — сердце стучит с ними в унисон. Трясущиеся руки хватаются за край стола, сжимают его, а потом гудки прекращаются. Чужое дыхание скребёт по мозгам.       — Арс, — просит он больше, чем здоровается. — Просто послушай, ладно?       Ему бы замолчать, остановиться, поберечь свои и чужие нервы. Не позориться, в конце концов. Но он не может. Он просто говорит, его тошнит словами в чужие уши. Которые он раньше мог покрывать поцелуями, в которые шептал непристойные вещи.       — Ты очень красивый, Арс. Такой красивый, что я иногда поверить в это не могу. Смотрю на твои фото и не уверен, что ты реальный. Что когда-то был моим. Правда, красивый, — шепчет он в трубку.       С каждым словом становится чуть легче — словно от упавшей на него пару месяцев назад многотонной плиты откалываются камешки.       — Ты на фото так улыбаешься, что я влюбляюсь в тебя, как в первый раз. Каждое фото, представляешь? И ты на них такой красивый. И такой счастливый, Арс.       Язык несётся вперёд мозга — просто произносит все, что хотел. Даже не даёт времени, чтобы подумать. Антон зажмуривается и опускается на пол, прижимаясь спиной к кухонному гарнитуру. В трубке слышно только учащенное дыхание. Так легче — не слышать его.       — И я вспоминаю тебя рядом со мной в последний год. И мне плохо от одной мысли. Ты был таким… уставшим от меня. Таким грустным. Таким… не собой, знаешь? Стоило тебе вернуться с театра домой, как ты угасал. Я все думал, что это усталость от работы, но… но нет, я это понял в один день.       Он горько усмехается, стучит затылком о шкафчик и прижимает телефон плотнее к уху.       — Когда я пришёл за тобой на работу. Ты что-то так радостно и энергично обсуждал, а потом, стоило заметить меня, потух сразу же. Я тогда мечтал исчезнуть на этом же самом месте. Исчезнуть так, будто меня никогда и не было.       Антон чуть привстает, хватает со стола почти законченную бутылку кислого вина, прижимается к горлышку губами и глотает. Специально много, делая себе больно.       — Чтобы ты меня никогда и не знал. И чтобы всегда улыбался, как в этой своей сраной Чехии сейчас. Там, где меня нет. И я рад за тебя, Арс. Правда!       — Ты пьян, — выдыхает Арсений в трубку, а Антона пробивает холодом от родного голоса.       Он кивает в пустую комнату, вновь глотает кислое пойло. Жмурится сильно, пытается представить теплоту тела рядом, но ему лишь холодно. От открытого окна и одиночества.       — Мне так жаль, что я люблю тебя.       — Не говори так.       Арсений звучит разочарованно, остро колет своими словами в самое сердце.       — Ты так много потерял времени со мной. Так много сил.       — Шаст…       — Но это так, да? — перебивает он, ногтем отцепляя акцизную марку от стеклянной бутылки. — Ненавижу себя.       В трубке какое-то копошение, звуки шагов, а после шум улицы. Арсений, скорее всего, выходит на балкон. Антон смотрит в своё распахнутое окно и всеми силами удерживает себя сидеть на полу.       — Что с тобой? — спрашивает Арсений так ласково и так мягко, что вино поднимается обратно вверх по горлу.       Антон усмехается, пожимает плечами молча и пьёт-пьёт-пьёт. Боль никуда не уходит. Любовь и привязанность тоже.       — Никогда больше не поднимай мои трубки, ладно? — выдыхает он, откидываясь на кухонный гарнитур и всматриваясь в темное стекло, что отражает свет уличного фонаря. — Заблокируй меня. Забудь, гуляя по этой своей Чехии. Ты такой красивый и счастливый там.       Корень языка горчит, глаза устало закрываются, а пальцы сводит от того, как сильно они сжимают корпус телефона.       — Если я когда-то вновь сотру твою улыбку с лица, то сойду с ума, Арс. Мне кажется, я уже, — смешок выходит нервным и отчаянным. Антон чувствует себя ровно так же. — Просто… будь счастлив там, хорошо?       — Антон, подожди…       — Я очень люблю тебя, Арс, — признаётся он наконец вслух, и появляется ощущение, будто огромный камень падает со сломанных под тяжестью плеч.       — Не смей отключаться! — нервно просит тот, от потерянного Арсения разбивается сердце.       Но Антон сбрасывает — потому что нет сил, потому что если ещё секунду послушает чужой голос, то не выдержит. Потому что сжимает себя за плечо, имитируя чужую руку. Потому что нет сил.       Он блокирует контакт «Арс» максимально быстро — чтобы не передумать.

***

      Выходные проходят в тумане — в субботу его мучает похмелье и совесть, а в воскресенье ему просто становится плохо. Он знает, что сделал правильно — только так бы вышло. Только пьяным он смог попытаться оторвать Арсения от своего сердца. Ему больно от этого — рана кровоточит, внутри пустота, но верность принятого решения тормозит.       Он повторяет себе, что так нужно было. Сильно легче не становится, но это останавливает от бездумного листания чужих фотографий. Из телефона он все равно их не удаляет — рука не поднимается. Поэтому он просто решает не заходить в галерею. Все просто.       В понедельник на работе, наконец, нет завала — закрытие месяца ещё не скоро, а свои отчеты почти заполнены. Он бездумно перелистывает экселевские таблицы, совершенно не всматриваясь в данные.       До конца рабочего дня остаётся двадцать минут.       Он чувствует себя выжатым — досуха. Он чувствует себя никаким. Ничьим. И это, конечно, самое неприятное. Быть чьим-то было прекрасно — дома кто-то ждал, кто-то заботливо обнимал во сне, кто-то заставлял пить горькие таблетки при болезни. Заваривал чай по утрам, покупал сигареты вместе с продуктами, целовал после работы. Любил.       Антон горько усмехается — любил. Он лично любил кого-то так, что высосал из него все краски. Он плохой партнёр. Возможно, и человек не самый лучший.       Ему все ещё стыдно перед Димой — до красных щек и желания никогда больше не пересекаться. Но Диме похер — он хватает за предплечье на самой парковке. Смотрит грузно и молчит. Антон сглатывает слюну, смотрит в ответ и не знает, что сказать.       — Привет, — мямлит он, натягивая кепку посильнее.       — Мне Арсений звонил. В панике. Ничего не хочешь рассказать?       Его слова, словно пощёчина — резкая, больная, до искр из глаз. Антон даже отшатывается, словно его по-настоящему ударили.       — Дим…       — Тебе нужна помощь, — тот мотает головой. Смотрит обеспокоенно.       Антону нужна не помощь, а умение телепортироваться, чтобы оказаться где-то не здесь.       — Я был пьян.       — Не в алкоголе дело, Шаст. Сам же знаешь.       Кивает. Кивает, потому что да, знает. Но зачем же об этом напоминать?       — И что ты хочешь?       — Поговори с ним.       Антон усмехается слишком громко — идущая рядом коллега оборачивается, хмурится, но все равно идёт дальше к своей машине. Хочется тоже пойти к своей и уехать.       — Я поговорил.       — Ты его заблокировал.       От строгого тона хочется бежать, не оборачиваясь. От себя тоже очень хочется убежать. Но он стоит на месте.       — Я порчу ему жизнь.       Дима вздыхает так, словно Антон говорит ему полную хуйню. Даже во взгляде это читается.       — Напиши ему. Он переживает.       Антон переводит взгляд на асфальт, всматривается в осенние лужи и пытается не вспоминать до боли знакомый голос. Ему без Арсения плохо. Арсению рядом с ним ещё хуже. Димина рука сжимает плечо поддерживающе. Словно якорь, что удерживает на одном месте.       Люди проходят мимо, едут по домам на своих машинах. Где-то рядом лает собака, шумит ветер в кронах желтых берёз.       — Что он говорил?       — Он больше истерил, чем говорил. Сказал мне ехать срочно к тебе и надавать по голове твоей кудрявой.       Антон улыбается против воли — Арсений так бы и сказал. Арсений, если был бы здесь, точно бы дал смачного подзатыльника. Если бы Арсений был здесь, то не хотелось бы лезть на стенку.       — Я не хочу быть гонцом между вами, слышишь? Напиши ему. И прекрати винить себя.       — А если я виноват?       Дима качает головой, дергает за козырёк кепки Антона и отступает на шаг. У него на лице мягкая полуулыбка, а в глазах поддержка.       — То ты был бы уже заблокирован с его стороны много месяцев назад.       Антон едет с этой мыслью до дома, словно боится разбить ее. Вцепляется в руль сильно, всматривается в каждый поворот. Кидает телефон на заднее сиденье, только бы не взяться за него посреди дороги и не написать.       Он боится, что услышит «истеричка» в ответ. Он боится, что Арсений отреагирует так, как должен каждый нормальный человек — отстранится. Убедится, что Антон не собирается лезть в окно, и уйдёт из его жизни окончательно.       Никто в здравом уме не захочет получать вот такие звонки по ночам. И, возможно, будет правильно, если Арсений прекратит ему отвечать в один момент. Но эта мысль — страшная. Пугающая. От неё физически плохо.       Он паркуется, взлетает на свой этаж по лестнице с нечеловеческой почти скоростью, сдергивает с себя ветровку и… останавливается. Дышит глубоко, запихивает телефон в задний карман джинсов и медленно моет руки под обжигающей водой.       Нельзя писать вот таким — взвинченным, на краю пропасти «психоз». Антон ставит чайник, заваривает чай и пьёт, попутно обжигая язык. А потом все же решает. Нажимает «разблокировать» и пишет.       Антон Шастун       «привет, Арс»       Тот читает сразу же — две галочки горят зелёным, вызывая панику.       Арс       «привет»       «позвоню?»       Антону хочется написать «ДА», но, подумав больше секунды, он пишет в ответ.       Антон Шастун       «давай так, текстом легче»       Арс       «хорошо»       Ничего не «хорошо», совсем. Но это лучше, чем ничего. Лучше, чем пустой чат.       Антон Шастун       «прости за пятницу»       «мне было не очень хорошо»       «и я выпил»       «не должен был звонить»       Арс       «но позвонил»       Антон усмехается — да, позвонил. И теперь сгорает со стыда.       Антон Шастун       «но все, что я говорил, это так и есть, Арс. просто до этого не находил смелости сказать»       Арс       «все это хуйня, ты же понимаешь?»       Антон Шастун       «в каком смысле?»       Он нервно встаёт, выключает свет и заставляет себя переодеться в домашнее. Снимает рубашку, вешает ее на плечики. Стягивает рабочие брюки, а все это время приходят сообщения. Но Антон — буддист, видимо, потому что все равно ни на секунду не подходит к телефону, пищащему на прикроватной тумбочке.       Только нацепив мятую, видавшую виды футболку, осторожно всматривается в диалог.       Арс       «мы обсуждали, почему вышло так, как вышло»       «мы выгорели и устали — от чего-то, хоть и не поняли до конца, от чего»       «и я тебя не обвиняю, Шаст. мне же не пять, в конце концов. мы оба постарались»       «и не из-за тебя я был таким. хотя, ладно, может, и частично это правда, но»       «но ты все ещё мой друг. самый близкий. и мне хорошо в Чехии не потому, что тут нет тебя»       «будь ты тут, все было бы в сто раз круче»       Антон Шастун       «нужно было поговорить тогда»       Арс       «нужно»       Отвечает он тут же, устраиваясь удобнее на кровати. Чуть-чуть отпускает — он всматривается в новую аватарку и улыбается. Арсений все ещё жутко красивый, почти нереальный какой-то.       Арс       «я не знаю, будет ли тебе легче, если мы правда прекратим общение, но я бы не хотел»       «я тоже скучаю, Шаст»       Воздух выбивает из лёгких, как при ударе. От четырёх слов его крутит изнутри, словно через мясорубку пропускает. Он даже не знает, что чувствует. Что-то слишком сильное, чтобы описать это словами. Так с Арсением всегда — он человек большого масштаба. Необычный, странный немного, с миллионом загадок внутри. И им невозможно не очароваться — вот такой он.       Шаст       «покидай фоток, что ли»       Арс       «как быстро ты спрыгнул с темы»       Шаст       «я соскучился по тебе, а не по серьёзным разговорам»       Арс       «мы идём в комплекте, ты же знаешь это»       Он улыбается куда-то в подушку, щёлкает пальцами и укрывается одеялом.       Шаст       «знаю»       Он все знает.       Арсений отправляет ему чуть ли не под сто фотографий. Антон рассматривает каждую.

***

      Октябрь проходит куда легче, чем сентябрь — Антон начинает чувствовать себя если и не совсем живым, то хоть немного оживающим. Постепенно, медленно, но как есть.       Арсений ему пишет. Не просто раз в месяц, а прямо пишет. Когда что-то случается интересное в театре, по утрам и вечерам, отправляет кружочки с красивых европейских улочек.       Он говорит «Шаст», он пишет «доброе утро», «как ты?» и шлёт фото. Антону легче.       Конечно, это бомба замедленного действия. Как только Арсений найдёт себе кого-то, придётся отпускать — отрывать от себя болезненно и долго. Но пока что об этом думать не хочется — и он пишет в ответ.       Дима ничего не говорит — только улыбается широко и кивает. Антон ему благодарен, но сказать вслух стремно. Поэтому он соглашается сидеть с Савиной каждый раз, как только попросят.       Савина классная — ей уже шесть, и она его полноправная подруга. Всегда наливает ему чай (ненастоящий) вперёд кукол. Антону приятно — он улыбается искренне и отыгрывает свою роль на все сто. Иногда он принц, иногда — дракон. А если уж очень повезёт — морское чудовище.       В целом, нет разницы. Он рад быть кем угодно, только бы не собой.       — Дядя Антон! — кричит она из своей комнаты, пока Антон ставит чайник. Тот, который с настоящим чаем.       Позовы ушли куда-то отдыхать вдвоём в эту холодную пятницу, а он согласился присмотреть за мелкой.       — Иду!       Они вот-вот должны вернуться — сеанс в кинотеатре закончился уже как минут тридцать назад, а до дома неспешно от торгового центра около тридцати пяти-сорока минут. Савина рисует что-то за своим низким детским столиком, поэтому, чтобы рассмотреть рисунок, приходится сгибаться чуть ли не втрое.       — Красиво, — кивает он, не очень понимая, что значит нарисованный из палок человечек и огромная зелёная каракуля.       — Это ты!       Антон всматривается ещё раз — что ж, ноги-палки, большие уши и круглая голова. Точно, он.       — И я сражаюсь против?..       — Дракона, конечно же, — поясняет она, оранжевым цветом дорисовывая полоску огня, выходящую из того, что должно изображать пасть дракона.       Он серьезно кивает, приглаживает вылезшие волосы у малышки и садится рядом на ковёр. Дома в одиночестве совсем тошно. А здесь — даже если рабочий день буквально оставил без сил, — круто. Спокойно. Савина будто понимает, когда он не хочет веселиться. Тогда она просит его почитать или что-то рассказывает — нужно только кивать в ответ. Большего она не просит. Антон любит ее всем своим израненным сердцем.       — Какой я отважный, — говорит он, рассматривая криво нарисованный меч.       — Ещё бы!       Антон улыбается — вот бы и в жизни таким быть.       Савина рисует рядом ещё одного человечка с длинными волосами и какими-то разноцветными кружочками в руках.       — А это?       — Принцесса, — отвечает она, смешно прикусив кончик языка от усердности.       — А разве я не должен ее спасать от дракона и вызволять из высокой башни?       Савина разворачивает голову в сторону Антона, откладывает зелёный карандаш и смотрит так серьезно, словно ребёнок здесь он.       — Принцессы тоже умеют драться. Зачем ей сидеть в башне и ждать, когда она может помочь?       Антон удивлённо поднимает брови, мычит в знак согласия. Он уже говорил, что Савина крутая? Круче него будет.       — А в руках у неё?..       — Зелья. Она алхимик!       — Нужен ли ей я, когда она уже такая крутая и самостоятельная? — бормочет он под нос, представляя в голове одну темноволосую «принцессу».       Арсений такой же — все, чем он занимается, не требует помощи. И к ролям он готовится сам, и к фотосессиям. А когда плохо — идёт бегать. Сам справляется со своими проблемами. Он всегда старался Антона не впутывать ни во что. Даже когда тот сам спрашивал — отнекивался. Говорил, что разберётся сам.       Антон, оказалось, без него не мог совсем — ни разобраться, ни жить счастливо. Кто из них ещё немощная принцесса?       — Ну она же любит тебя! Не потому что у тебя меч волшебный или потому что ты сильный. Это же принцесса и рыцарь — они всегда вместе. И всегда друг друга любят. Ну дядя Антон!       Голос Савины буквально пропитан нравоучением. Словно она объясняет что-то совершенно примитивное, а взрослый дядя Антон не догоняет. Эту очень глубокую мысль из уст ребёнка он не успевает обдумать — кто-то открывает входную дверь ключами.       Савина тут же вскакивает, бежит в коридор, а Антон встаёт с пола медленно и нехотя — видеть счастливую и отдохнувшую пару (хоть и друзей) не хочется. Из комнаты слышно, как говорит кто-то третий — из телефона. И либо Антон поехал крышей и ему кажется, что Арсений везде, либо это правда он.       — Да ниче, прогулялись до кино. Это вам не пить кофе в новомодных хипстерских кофейнях, уж извините, — говорит Дима в телефон, снимая ветровку и целуя дочь в щеку.       — Привет, Антон, — шепчет ему Катя, улыбаясь так сахарно и ярко, что не улыбнуться в ответ не получается.       Савина прыгает возле папы, обнимает его ноги и пищит довольно. Катя забирает куртку Димы и уходит к шкафу.       — Кто там? Кто там? — спрашивает малышка с любопытством, заглядывая папе в глаза.       — Дядя Арсений, — отвечает тот, присаживаясь на корточки и переключаясь на видеозвонок.       Антон все это время стоит молча — от упоминания Арсения сердце скачет в груди, а пальцы начинают на автомате крутить кольца. И так каждый раз. И ведь его тут даже нет.       Савина хватает телефон из рук, улыбается ярко.       — Дядя Арсений! — кричит она радостно, а Антон, наконец, краем глаза видит картинку в телефоне.       Арсений лежит на белой подушке, его темные волосы уже так отросли, что разметались по ней. Он чуть зарос щетиной, но больше всего Антон смотрит на широкую улыбку и ямочки на щеках.       — Савина! Привет, моя хорошая!       Его голос плавит изнутри, греет, словно камин в холодный зимний вечер. Антон чувствует себя взволнованно и отходит ближе к Диме, чтобы не попасть в кадр.       — А я тут рисунок нарисовала!       И вместе с Арсением в экране телефона она убегает в свою комнату — Дима с Катей только улыбаются и смеются тихо, пока Катя не уходит на кухню. Дима смотрит пристально, хлопает по плечу.       — Спасибо, что посидел с ней.       — Зачем ты ему позвонил?       — Он и мой друг, ты иногда это забываешь.       Антон виновато поджимает губы — да. Он вообще забывает, что кто-то общается с Арсением помимо него самого.       — Прости.       — Ничего, — отмахивается Позов, чуть наклоняя голову. — Поговори и ты с ним.       Он мотает головой.       — Мы только текстом обычно. Ну, или кружочками. По телефону мы не говорим.       — А в чем разница?       Антон жмёт плечами, задумываясь. По сути — никакой. Но, кажется, голос откажет, стоит только его увидеть. Двигающегося, смеющегося, а не только на фотке.       Дима толкает его мягко в спину в сторону комнаты — сам идёт позади. Антон хватает воздух ртом еле заметно, пытается сделать не такое напуганное лицо. Савина показывает рисунок, тычет пальчиком в отдельные детали и поясняет. Арсений серьезно кивает и светится одними лишь глазами. Красивый.       Боже, блять, какой же он красивый.       — И они вместе победили дракона!       — Как классно, что твоя принцесса такая храбрая и смелая, — хвалит ее Арсений, отчего Савина смущённо улыбается.       — Спасибо, дядя Арсений.       Антон смотрит на эту картину с умилением — прямо как стоящий рядом Дима. Правда, наверняка, они умиляются немного разному. Он нервно сглатывает, опирается спиной о дверной косяк.       — А помогал мне дядя Антон!       — А он еще здесь?       Антон надеется, что ему не кажется, что в голосе Арсения звучит надежда пополам с волнением. Антон надеется, что он не надумывает лишнего. Он вообще много на что надеется, но это в первую очередь.       — Да, — кивает Савина, поворачивая камеру в сторону застывшего у дверей Антона.       Он машет скованно и улыбается немного, стараясь не опускать взгляда от камеры. Но внутри все крутит от волнения, будто он первую в жизни сессию сдаёт.       — Привет.       — Привет, Шаст, — звучит из динамика так тепло и так знакомо, что он хватается за деревянный косяк, только чтобы не растаять.       — Он — рыцарь! — говорит Савина и тянет Антона к детскому столику. Теперь Антон видит и Арсения тоже. — Похож же?       Арсений расплывается в улыбке, смотрит своими невозможными глазами прямо в камеру, отчего кажется, что прямо в душу, и кивает медленно.       — Очень.       Антон улыбается в ответ и прижимает это «очень» мысленно к сердцу. Как же невозможно не любить его, боже.       — Только дядя Антон в последнее время очень грустный, но он сказал, что рисунок все равно красивый, — улыбается довольно Савина, выдавая Антона с головой.       Факты никак, правда, не связаны, но, видимо, не в голове малышки. Антон поджимает губы, натягивая дежурную улыбку, а у Арсения брови чуть поднимаются вверх.       — Почему же он грустный?       Он знает — это вопрос не Савине. Это вопрос ему — по глазам и взгляду видит. Но ответить не может. Молчит.       — Я не знаю, — жмёт Савина плечами и тут же будто стряхивает с себя этот разговор. — Пойду маме рисунок покажу!       Хватает рисунок, пихает телефон в руки Антону, вскакивает со стула и несётся из комнаты. Антон держит в руках телефон так, словно он вот-вот взорвется. Переводит взгляд на стоящего в дверях Диму панически — что ему делать?       Тот мотает головой и произносит одними губами:       — Поговорите.       После чего уходит за дочкой, оставляя Антона одного в этой детской комнате. Друг, называется. Арсений молчит, но смотрит внимательно и уже не улыбается. Антон проглатывает слюну и дышит часто-часто.       — Грустишь, значит?       Его голос звучит обеспокоенно, а может, Антон надумывает. Кто его знает уже?       — Не сильно.       — И все же.       Он не знает, чего хочет больше — сбросить вызов или никогда не отрывать своих глаз от чужого, до боли красивого лица.       — Есть такое.       Арсений кивает, задумчиво прикусывает нижнюю губу, но взгляда от камеры не отводит.       — Почему?       — Арс, — Антон мотает головой, вдыхая глубоко. Даёт понять, что вопрос не к месту. Хотя это и был ответ на него.       — Шаст, — пародирует тот, поднимая комично брови. — Не грусти — жопа не будет расти.       И все напряжение вмиг лопается — Антон смеётся, прикрывая глаза и растворяясь в смехе из динамиков.       — Больше не буду, хорошо, — отвечает он, продолжая смеяться.       Арсений ничего не говорит — смотрит молча, улыбается чуть смущённо. Антон тоже оторвать глаз не может, и молчать вот так вдвоём — как раньше, — чувствуется правильным. Таким правильным, что сердце колет.       Где-то там, за много километров, Арсений счастлив, и это самое важное. Да, не рядом с ним. Да, в другой стране. И теперь нужно только смириться с этим. Антон справится. Ну, или попытается хотя бы.       За спиной слышатся шаги.       — Ты звони мне и сам, ладно? Я скучаю по твоему голосу.       Антон расплывается в широкой улыбке до слез в глазах. Точно из-за улыбки. Не подумайте.       — Хорошо, Арс.       Этим же вечером они с Савиной рисуют ещё один рисунок.

***

      На улице холодает со скоростью света — вот-вот начнётся декабрь, а снег прекратит таять и уляжется.       Но Антону плевать — в душе тепло постоянно. Они с Арсением вновь общаются, как раньше. Исключая физический контакт и флирт, но все же.       Арсений ему звонит — по видеосвязи, просто по телефону и говорит-говорит-говорит. О разном — о театре, о погоде, о Чехии. Иногда даже ударяется в воспоминания. Антон старается избегать их — они болезненные и все в прошлом. Но Арсений улыбается широко, вспоминая студенческие годы, так что ладно.       Сон-работа-ужин-разговор с Арсением. Вот так проходят дни. И его все устраивает.       Больше не хочется напиваться в ноль, больше не хочется страдать (хотя это не очень контролируется, потому что волны грусти и апатии все равно застают периодически), не хочется жить прошлым.       Но не выходит — не жить прошлым, значит, отпустить Арсения. Не вспоминать его. И уж тем более не разговаривать каждый день.       Возможно, Арсений отпустил — и теперь Антон, правда, для него только друг. Но он сам не может. Он смотрит в голубые глаза и не может. Потому что это Арсений. Потому что не любить Арсения невозможно. Такая судьба, что ж теперь?       Арсений звонит и в пятничный ноябрьский вечер — на фоне оглушительно кто-то смеётся.       — Шаст! Привет! — как-то уж слишком весело здоровается тот, но Антон тут же ставит очередное шоу на паузу.       — Привет.       Он кутается в одеяло, натягивает его до груди. За окном непроглядная темень, но настроение тут же скачет вверх. Стоило только его услышать. Наверное, он как собака Павлова теперь.       — А мы сегодня успешно отыграли премьеру!       На фоне тут же подхватывают радостный крик, свистят, чокаются бокалами или бутылками. Антон улыбается широко куда-то в подушку, представляя чуть порозовевшие от алкоголя щеки Арсения.       — Поздравляю! И тебя — и всех вокруг!       Арсений передаёт от него поздравления, в трубку кричат незнакомые люди на английском и чешском. На секунду кажется, будто он тоже там — празднует со всеми. Потом слышится звук открывающейся двери и шум улицы.       — Режиссёр сказал, что я справился отлично, — выдыхает он в трубку чуть пьяно.       — Я и не сомневался.       — Ты переслащиваешь с комплиментами.       — Никогда, Арс, — хихикает Антон, поправляя кудрявую челку и переворачиваясь с бока на спину.       Тот смущённо посмеивается в ответ, и Антон, закрыв глаза, с точностью может представить, какое сейчас у того лицо. Чуть подернутые опьянением голубые глаза, лучики морщинок у глаз от улыбки, приплюснутый кончик носа чуть вздёрнут, а губы растянуты до ямочек.       Антон раньше целовал сначала их, потом уголки губ и лишь затем приникал к губам, что сразу открывались и пропускали его язык беспрекословно. Арсений любил целоваться — долго, медленно, до почти онемевшего языка и губ. Так, чтобы потом их мелко покалывало и они опухали.       Он крал у Антона поцелуи всегда — утром, перед выходом на работу, за ужином и перед сном. Любил бурчать, что целоваться с Антоном после сигарет противно, но это лишь выебоны — он все равно целовал и целовал.       Антон искренне скучает по этому — чувству бесконечной любви вокруг. По плечу рядом. По теплу рядом. По Арсению, в конце концов. Он скучает по нему просто до боли где-то в глубине души.       — О чем думаешь? — спрашивает его Арсений.       — Как понял?       — Ты слишком громко молчишь. Я тебя наизусть знаю.       Антон кивает в пустоту комнаты, чешет затылок. Все ещё не отвечает.       — Ну, так о чем?       Пьяный Арсений бывает двух типов. Первый обязательно ищет приключений — лезет на деревья и гаражи, танцует под все, что угодно, и шутит напролом. Второй становится каким-то очень размеренным и спокойным — начинает обсуждать все на свете максимально расслабленным тоном. Будто для него дискутировать с бутылкой пива в руках — стиль жизни аристократической. Наверняка вместо пива представляет вино. Или виски.       Сейчас, видимо, с ним разговаривает второй тип.       — О прошлом.       — И как там?       Антон усмехается, вновь переворачивается на бок и всматривается в свет фонарей из окна.       — Лучше, чем сейчас, наверное.       — Ты так думаешь? — спрашивает тот осторожно почти.       — Я не знаю, — отвечает Антон честно и лезет рукой в волосы, чуть поправляя их.       Арсений вздыхает в трубку, тоже молчит и думает. И даже вот так, просто молча слушая дыхание друг друга, Антону спокойнее. Раньше это можно было делать проще — Арсений засыпал первым всегда. У него было время, к которому он старался уже быть в кровати. У Антона такого нет — его часто по жизни мучает бессонница. И в такие ночи было классно просто лежать и слушать размеренное дыхание рядом.       Он поворачивает голову на пустую часть кровати и грустно улыбается — да, раньше было лучше.       — Но мы же из-за чего-то расстались, Шаст.       — Да, я это понимаю, — соглашается. — Но… Арс, я, когда был пьян, всю правду сказал, ты же понял?       Арсений где-то там в своей Чехии мягко выдыхает в трубку, сдержанно улыбаясь. Антон до боли хочет увидеть его лицо.       — Ты просил тебе не звонить.       — Просил, — кивает он. — Но ты звонишь.       — Звоню. Потому что ты самый близкий мне человек, Шаст, а я в новой обстановке и переживаю. Как тебе не звонить?       — После всего, что я тебе сделал?       Арсений в этот раз цокает в трубку, тяжело вздыхает и продолжает.       — Я знаю, что ты не специально, ладно? Я знаю это. Так просто… получилось. И виноваты мы оба — засунули языки в задницу и ходили.       — Технически мы засовывали языки друг другу в задницы, — не удерживается от шутки Антон, вслушиваясь в чужой прекрасный смех.       Арсений смеётся чуть хрипло и пьяно, переходя на фальцетные нотки. Антон молча улыбается в темноту.       — Какой ужас, — отсмеявшись, выдыхает Арсений. — Но я серьезно.       — Думаешь, ты бы был сейчас в Чехии, если бы мы поговорили?       Вопрос выходит сам по себе — вырывается, потому что слишком тяжёлый, чтобы висеть на языке. Арсений молчит — Антон тоже не говорит ничего. Ждёт. Просто ждёт, пытаясь не надеяться на определённый ответ. Но, конечно, в глубине души он знает, ради чего скрестил пальцы под одеялом, словно ему вновь пятнадцать.       — Думаю, да?.. — осторожно отвечает Арсений. — Просто… было бы легче.       — Кому?       — Нам.       «Нам». Слово бьет точно и прицельно в сердце — Антон жмурится на пару секунд, дышит глубоко спертым воздухом комнаты. Когда-то это было привычное дело — «мы» и «нам». Когда-то все было… просто было. Сейчас этого нет.       — Нам, — эхом отвечает он почти что неосознанно, проглатывая волнение поглубже.       Они говорят сейчас начистоту. Арсений разрешает ему говорить. И говорит что-то в ответ. Так должно было быть тогда — почти год назад. Но так не было.       — Я никогда не хотел делать тебе больно.       — Я знаю, Антон, — мягко отвечает Арсений, успокаивая. — Я знаю.       Антон кивает вновь, стискивает одеяло свободной рукой. Волнение накатывает волнами.       — Но я делал. И ты молчал. А я не видел. И все вышло так, как вышло.       Арсений согласно мычит в трубку, перебиваемый шумом машин и ветра.       — Я не виню тебя. Ни тогда — ни сейчас.       — А должен бы.       — Нет, Шаст. Не говори так, — просит его Арсений, будто уже отрезвел. Так серьезно и так уверенно. — Нам нужно было просто поговорить тогда.       — Но мы не говорили.       Прошлому себе хочется дать подзатыльник, чтобы мозги встали на место. Антон бы вернулся в прошлое, если была бы возможность.       — Но мы говорим сейчас, да? — с надеждой произносит Арсений, и Антон задыхается от этого вопроса.       Он слышит в нем то, что хочет услышать — второй шанс, прощение, надежду. Но он может просто слышать это так, потому что хочет? Потому что убил бы за второй шанс, чтобы быть с Арсением рядом.       — Это может что-то изменить? — осторожно спрашивает он, стараясь успокоить гулко стучащее в груди сердце.       Так громко, что, кажется, и Арсений его слышит в своей этой Чехии. Тишина давит, будто он опустился на морское дно — вот-вот, и голова взорвется. Антон вслушивается в чужое частое дыхание и задерживает своё.       — Я… думаю, да.       — Да?       Голос выходит испуганным, ошарашенным. Арсений тепло посмеивается в трубку.       — Да.       Кажется, будто он вдыхает воздух впервые за жизнь. Все тело словно расслабляется после одного слова. Глаза немного печёт под веками, но это не так важно, если честно. Вообще не важно.       — Нам все равно придется поговорить, обсудить твою работу, научиться, блять, говорить слова через рот, но… Шаст, я думаю, у нас получится?       Арсений звучит нервно, в голосе слышно страх и зарождающиеся семена паники, но Антон не дурак — конечно, им придется поговорить. И не раз, ясное дело. Но он готов. Господи, да он почти на все готов сейчас, только бы у них все получилось.       — Мы попробуем, — обещает он, улыбаясь так сильно, что скулы сводит.       — Спокойной ночи, Шаст, — мягко прощается Арсений. — Позвоню завтра, ладно?       Он улыбается до болящих щек, трёт шею неверяще и прикрывает глаза.       — Ладно.

***

      Дима над ним смеётся — говорит, что теперь тот ходит и светится, словно горящая лампочка. Зовёт на ужин и как бы невзначай спрашивает, как дела у Арсения — Антон отвечает так подробно и быстро, что сам краснеет щеками.       — Ты больше не грустишь? — спрашивает его Савина.       — Нет, — отвечает за него Дима и смотрит со смешинками в глазах.       Антон лишь смущённо опускает глаза в тарелку и ест. Дима, конечно, тот ещё друг. Он живет с надеждой где-то внутри уже чуть больше недели — в прошлую пятницу у Арсения была премьера. В эту субботу у него второй показ.       Вечером он звонит уже из квартиры — на экране он выглядит чуть уставшим, но счастливым.       — Как прошло? — вместо приветствия спрашивает Антон, удобнее устраиваясь на кровати.       — Отлично! Мне даже цветы подарили.       Он показывает стоящую на прикроватной тумбочке вазу с цветами и улыбается. Красиво так, что Антон на цветы и не смотрит вовсе.       — Поздравляю!       Арсений кивает благодарно, падает на кровать и поворачивается на бок.       — Ты как?       — Работаю, сижу с Савиной. Да и все, в целом, — пожимает он плечами, убирая челку, падающую на глаза. — Ничего интересного. Все нормально.       — Я рад, Шаст.       С Арсением хорошо даже молчать — просто разглядывать его лицо через не самое лучшее качество звонка. Они смотрят друг другу в глаза — губы Арсения растягиваются в смущенной улыбке, а он сам чуть щурится, хлопая своими длинными ресницами.       Красивый. Господи Боже, какой же он красивый. Особенно с пунцовыми щеками.       — Прекрати так смотреть, — просит он тихо, опуская взгляд.       — Как?       — Антон, — выдыхает он бессильно. — Ты знаешь как. Издеваешься надо мной специально.       Вообще-то он смотрит так на Арсения почти всегда — жадно-голодным взглядом. Тот просто не всегда это видит — последние месяцы просто физически не может. Это сложно контролировать, окей? Арсений красивый — в этой своей растянутой домашней футболке, съехавшей с плеча, и с чуть подернутыми туманом глазами.       — А ты пил сегодня?       — Немного шампанского после показа.       Антон кивает сам себе — он Арсения наизусть выучил, все его состояния и выражения лица.       — Если я начну сейчас говорить что-то, можем списать это на опьянение, — выдыхает тот, сглатывая, отчего кадык прыгает вверх-вниз. Антон следит за ним жадно.       — Смотря, что ты будешь говорить, — подмигивает он в ответ, втягивая воздух носом.       Становится чуть жарче, хоть за окном и конец ноября. Это батареи так шпарят — сто процентов.       — Если я скажу, что преступно звонить мне без футболки и светить своими ключицами, то мы забудем это?       Пальцы сильнее стискивают корпус телефона — такая игра, значит?       — Мы бы забыли, если бы ты не делал то же самое.       Арсений одной рукой обхватывает сползший ворот, но вместо того, чтобы приподнять его, оттягивает ещё ниже. Антон втягивает воздух через приоткрытый рот — с ним играются, как со змеей. Арсений смотрит хитро-хитро, играя на воображаемой флейте мелодию.       — Так?       — Арсе-ений, — тянет Антон, чуть приподнимаясь на кровати. — Дразнишься?       — А можно?       — Тебе можно все, Арс.       Сердце в груди колотится быстро-быстро, а мозги, наоборот, отключаются. До этого хотелось Арсения хотя бы видеть, потом — слышать, но сейчас он не хочет останавливаться, что бы это ни было. Аппетит приходит во время еды, и ещё тысяча фразеологизмов, которые он не вспомнит, пока смотрит на такого Арсения.       — Ты даже не представляешь, как многого я хочу, — шепчет он в микрофон, приближая камеру к губам, а Антону кажется, что голова начинает немного кружиться.       — Тут мы ещё посоревнуемся, — выдыхает он, всматриваясь в картинку и в каждый пиксель.       Он помнит эти губы — каждый их изгиб и вкус. Он вообще Арсения наизусть может воссоздать — так долго смотрел на него эти годы. Каждую родинку, шрам и морщинку. И он хочет остаться таким единственным.       — Теперь дразнишься ты.       Антон улыбается, чуть наклоняя голову. Хочется большего, но Арсений буквально в другой стране.       — Я скучаю по тебе, — признаётся он и смотрит на розовеющие щеки.       — Я тоже, — выдыхает Арсений. — Показать?       С Арсением играть сложно — он мастер в том, как выбивать из колеи. Мастер в том, как раздраконить кого угодно, но в первую очередь Антона. Если играть с ним, есть опасность прогореть к чертям. Антон пытался, но каждый раз сдавался. Перефлиртовать Арсения почти невозможно.       — Если соглашусь, ты завтра не пожалеешь?       Ему хочется, конечно же. Но если этот вечерний порыв будет стоить общения, то нахуй. В кулачок и на бочок, но без блока и смущения.       — Я пожалею, если мы сейчас остановимся.       Антон кивает довольно и отпускает все тревожные мысли. Арсений не настолько пьян, чтобы не контролировать себя. Значит, это не просто внезапное желание.       — Ты сраный искуситель, Арс.       Арсений хихикает в трубку и стягивает футболку, поставив телефон на тумбочку. Антон смотрит неотрывно, будто никогда этого не видел. Но даже в тысячный раз это все так же завораживающе. Арсений подмигивает камере, вновь берет телефон в руки и переключает на обычный звонок — картинка исчезает.       — Арсений!       — Всегда думал, каково это — заниматься сексом по телефону?       Антон втягивает воздух, проводит ладонью по коже груди. Сердце под ладонью стучит раненой птицей.       — Кринжово, наверное. По крайней мере, все эти грязные разговорчики из русского порно звучат ужасно.       Арсений хмыкает в трубку и шебуршит одеждой, и до скрежета зубов хочется увидеть его сейчас, но Арсений — жадина.       — Вот это всегда меня и останавливало, — смеётся Арсений в ответ.       — Если будет лютый кринж — предлагаю забыть.       — Поверь мне — я тебя так долго не видел, что и на лютый кринж смогу подрочить.       Антон вдыхает воздух судорожно, нервно прокручивает кольцо на пальце, придерживая телефон щекой. Ладонь спускается ниже, к кромке домашних шорт.       — Нельзя такое говорить и находиться так далеко, Арс.       Ему жарко — и внутри, и снаружи. Кажется, щеки горят вместе с лёгкими, а пальцы чуть потряхивает от напряжения. Что Арсений с ним делает одним только голосом?       — Что бы ты сделал, будь я рядом?       Антон задумывается на секунду, пытается продумать ответ, но все кажется таким нелепым, что он просто забивает и говорит, почти не обдумывая.       — Я бы в первую очередь поцеловал бы тебя так, что от нехватки воздуха у тебя закружилась бы голова.       — Говоришь, как в бульварных романах, — хрипло посмеивается Арсений, но в голосе Антон слышит, что это совсем не издёвка.       Кивает сам себе удовлетворительно, лезет ладонью под ткань шорт и сжимает себя сквозь белье.       — В тех, где главных героинь ебут до «фейерверков под закрытыми веками»?       Арсений угукает в ответ торопливо, дышит громко в трубку.       — Сыграл бы такую главную роль? — спрашивает его Антон, прикрывая глаза. Так легче слушать только голос — можно представлять, как сейчас выглядит Арсений.       Лежит на этих своих белых простынях, футболка валяется возле кровати наверняка. Щеки горят, длинные ресницы дрожат, а руки где-то под одеялом.       — Смотря, кто играет со мной вместе.       Даже сейчас он не будет так просто сдаваться — надо много сил приложить, чтобы выбить из него вот эту уверенность в ведущей роли. Находясь рядом с ним, было бы легче, но что есть — то есть. Антон сжимает себя ещё раз, вдыхает глубоко и продолжает.       — Я бы подошёл. Кто ещё знает, как правильно сводить тебя с ума, верно? Это для всех ты такой серьёзный и пафосный. Но, Арс, я-то знаю, от чего ты расплавишься и увидишь эти самые фейерверки.       Это странно и немного смущающе — говорить вот такое. Немного непривычно, но, зная, что там, на другом конце провода, Арсений, становится легче. И чужое тяжёлое дыхание мотивирует продолжить.       — Какого ты высокого мнения о своих навыках.       Тон у него надменный почти, с небольшой смешинкой, но это всего лишь показуха. Арсений играется с ним, дразнит, словно дворового пса костью. Антон руку ему не откусит, конечно, ещё не такой он уж и спец. Но покусать попробует.       — Я судил по тебе всегда. По тому, как сдержанный Арсений, взирающий на всех немного свысока, становился мягким и податливым под моими руками.       Антон снимает с себя белье, отпинывает его куда-то на край кровати. Под одеялом он в последний раз дрочил в классе девятом, но сейчас это кажется подходящим.       — Такого… не было, — отвечает Арсений, стараясь не подавать виду.       — Ты отличный актёр, Арс, — улыбается Антон, проводя кулаком вверх-вниз и разводя ноги шире. — Но я знаю тебя уж очень хорошо.       В ответ на это Арсений гулко сглатывает, громко вдыхает через нос и шебуршит одеялом. Очевидный в каждом своем движении.       — Да что ты?       Арсений кусается в ответ всегда.       — Включи камеру, мой хороший, — выдыхает Антон.       Температура в комнате, кажется, поднимается вверх на градусов десять. Под одеялом невыносимо жарко, но он не спешит его скидывать. Лишь терпеливо ждёт и слушает внимательно, продолжая медленно водить рукой. Но Арсений не отвечает — и звонок не переводится на видеовызов.       Телефон под ухом пиликает оповещением телеграмма, и Антон почти забивает на него, не желая отвлекаться ни на что.       — Открой, — просит Арсений в трубку как-то очень смущённо для самого себя.       Антон поднимает свободной рукой телефон с подушки, чуть жмурится от яркости экрана, но, стоит зайти в диалог, как все это становится не очень важным.       Арсений прислал фото — оно квадратом горит в их диалоге, выбивая воздух.       Белые простыни, подсвеченные тусклым ночником, лежат бесформенной массой где-то в районе паха, давая обзор только на впалый живот и дорожку темных волос, которая уходит ниже. Антон вцепляется взглядом в каждый сантиметр фотографии, сжимая себя у основания до вспышки перед глазами.       — Блять, Арс, — выдыхает он. — Сука, какой же ты красивый.       Фотка почти невинная — ничего такого не засвечено. Но она распаляет до рекордных температур кровь, которая сжигает изнутри. Кажется, будто все внутренние органы в огне.       — Ты всегда так говоришь, — шепчет Арсений тяжелым голосом, сводя с ума.       — Что ты красивый?       — Да, — сглатывает он, вдыхая шумно через нос. — Когда звонил мне пьяный, то через каждое слово это повторял.       Антон не очень помнит, что нёс тогда — слова сыпались из него, как песок из разбитых песочных часов. Он просто говорил-говорил-говорил, словно выпускал отравляющие изнутри мысли.       — Потому что ты такой и есть.       — Ты подлизываешься.       Он фыркает, закатывая глаза.       — Это ты напрашиваешься на комплименты. Ты прекрасно знаешь, как ты выглядишь. И ты этим пользуешься, — говорит Антон, закусывая губу. — Хочешь, расскажу тебе, какой ты красивый?       Арсений не отвечает, поэтому он воспринимает это, как знак согласия. Проводит ладонью по лицу, вскидывает бёдрами немного, низ живота тянет от возбуждения.       — Ты и твои ебучие ноги. Вечно в этих дурацких обтягивающих джинсах. Ты же специально их носишь, да? Знаешь, что делаешь со мной. И пользуешься этим.       — Это неправда.       — Да что ты? — хмыкает Антон. — Помню, как-то раз сидели в баре с ребятами, а потом твоя нога как-то оказалась на моей под столом. Это случайность? Или то, что ты потом с таким удовольствием обхватывал этими ногами меня в слишком маленьком для двоих барном туалете — случайность?       Арсений выдаёт что-то между мычанием и стоном, заставляя прикрыть глаза на секунду от переизбытка ощущений. Большим пальцем проводит по мокрой головке, чуть откидывая голову на подушки.       — Ты знал, как действуешь на меня. И не пизди, что не сводил меня с ума нарочно. Все эти твои невинные взмахи ресниц хуйня, Арс.       — Тебе же нравилось? — выдыхает он на высокой ноте, отчего пальцы на ногах поджимаются.       Антон улыбается в темноту, прочищает горло. Смотрит на фотографию в сотый раз.       — Ещё как.       — Что еще я делал?       Арсений звучит почти что жалко — голос подрагивает, срывается на высокие ноты.       — Скинь с себя это ебучее одеяло, и я расскажу.       В трубке сразу слышно шевеление, и Антон только чудом не шепчет «ура». Рука ускоряется, периодически проходясь по головке. Дыхание становится контролировать все сложнее.       Фото выбивает его остатки — больше нет никакого одеяла. Лишь голый низ, еле различимый в темноте вечера. Но видно все равно — плавный изгиб бёдер, тонкие щиколотки и стоящий член, который обхватывает рука с печаткой на пальце. Эти самые тонкие пальцы держат за основание так красиво и так завораживающе, что он чуть не давится своей же собственной слюной.       Арсений точно изверг, потому что сфоткаться вот так ещё нужно уметь.       — Ебучий пиздец, какого хера ты так далеко, — разочарованно выдыхает Антон, даже не моргая.       Ему срочно нужно прикоснуться к этой молочной коже — провести по тёмной дорожке волос, сжать бок и уйти ниже, выцеловывать внутреннюю сторону бёдер. Так, чтобы Арсений стал красным весь.       — Хотел спросить у тебя то же самое.       — Я бы так хотел тебя потрогать.       — Я представляю вместо своих рук твои.       Арсений сведёт его с ума, это безоговорочно. Воздух словно густеет, отказываясь наполнять лёгкие. Антону жарко-жарко-жарко.       — Какой ты невозможный.       Арсений хмыкает довольно, наверняка улыбается. Антон смотрит на фотографию и представляет себя рядом — в этой тускло освещаемой комнате, на белых простынях. Он бы целовал Арсения до потери сознания, а потом бы мучил всю ночь, пока тот не перешёл бы на просьбы.       — Рассказывай.       В тоне просьба мешается с приказом — выходит срывающий башню коктейль.       — Всегда мечтал зажать тебя в твоей гримерной, прямо перед зеркалом, селфи из которого ты мне вечно присылал. Каково бы было прямо перед ним? Смотря друг на друга через него?       Он фантазиями старался не делиться — было как-то стыдно, да и чаще всего хотелось не разговаривать в процессе, а целоваться. А с языком во рту не поговоришь. Теперь же долго живущие в голове мысли льются изо рта. Арсений реагирует самым наилучшим образом — довольно стонет.       — Как бы ты потом сидел перед ним? Вспоминал бы каждый раз? Я бы хотел, чтобы да. Играя эти свои главные роли и целуя женщин на сцене.       — Это сценические поцелуи, — бездыханно перебивает его Арсений.       — Даже если так, — выдыхает он, сгибая ноги в коленях. Яйца уже болят от напряжения. — Просто чтобы помнил, что есть я. И что я могу взять тебя перед зеркалом, потому что знаю, что тебе нравится это. Нравится, когда тобой восхищаются. Ты же актёр, Арс. Даже сейчас ты спустишь на мои разговоры о тебе. Но ничего — я готов восхищаться тобой вечно.       Арсений тянет «су-ука» прямо в трубку, а потом срывается на тонкий скулёж, выбивая остатки терпения и у Антона. Он яростно водит рукой, отчего одеяло смешно подпрыгивает, но это не важно. Важно, что оргазм выходит оглушительным не до фейерверков, конечно, но до сбитого к чертям дыхания.       Тёплая сперма стекает по пальцам неприятно, наверняка пачкая и простыню, и одеяло. Но неважно — он быстро вытирает руку о простыню, нажимает на переключение звонка на видеовызов.       Арсений принимает — у него красное лицо и довольная улыбка. Антон улыбается в ответ.       — И насколько было неловко? — спрашивает он, чуть наклоняя голову и наблюдая за смущенным взглядом.       — Не было, прекращай, — цокает Арсений, поднимая свои темные брови. — Было… хорошо.       — Да? — тепло улыбается Антон, чуть приподнимаясь и опираясь спиной на подушку.       Арсений только закатывает довольно глаза и поправляет распушившуюся челку. Словно нахохлившийся воробей.       — Поговорим об этом завтра? — спрашивает он устало, переворачиваясь на бок и прижимаясь щекой к подушке.       — Конечно, Арс.       Арсений улыбается ему солнечно, отчего его нос забавно морщится. Невозможно красивый.

***

      Они разговаривают — много и долго. О прошлом, об ошибках и обидах.       Арсений, наконец-то, говорит с ним. Рассказывает, что приходить домой и видеть Антона таким было невыносимо. Безжизненным, уставшим до смерти, выжатым и черно-белым. Он говорит, что чувствовал себя беспомощным, потому что Антон наотрез отказывался обсуждать работу и свой трудоголизм, потому что пытался в первые годы выслужиться.       Антон молчит почти весь разговор — он понимает, что да, так и было. Что Арсения он и слушать не хотел — тот ведь не понимает! И, оглядываясь на прошлый год, вспоминает только вечные нервные срывы и бумаги с бесконечными цифрами. Что дома он не жил — так, только спал, а в выходные сил не было. А Арсений, привыкший к нему яркому и отдающему много энергии в их отношения, вдруг оказался заперт в квартире с… ним.       Он чувствует себя таким виноватым, что становится физически плохо. Но Арсений на то и Арсений — он замолкает вдруг и говорит ему тихо и ласково.       — Шаст, я тебя давно простил. Каждый вечер прощал. Я тогда просто устал и уже не надеялся, что ты услышишь. Но ты слушаешь сейчас, а это самое важное.       А после — обсудив все, — говорят о будущем. О планах. И это сносит голову подчистую.       Ближе к Новому году работа начинает душить. Бумаги копятся пачками, цифры в голове смешиваются в кашу с мерзкими комочками, а коллеги будто нарочно тупеют вмиг.       В общем, никакого новогоднего настроения.       Арс       «приезжай»       Пишет Арсений, будто ничего такого.       Шаст       «ты серьезно?»       Волнение охватывает все тело — да, они уже и помирились, и все обсудили, но это все ещё кажется каким-то сном.       Арс       «серьезно»       «на новогодние»       И отправляет нелепый стикер из пака, что украл у Антона.       Антон нервно отпивает горячий чай, обжигает язык, но все же лезет на сайт, проверяя цены. Они пугающе больше обычных, но спасибо работе (хоть в чём-то), что не настолько, чтобы отказаться.       Шаст       «я же правда сейчас куплю»       Арс       «покупай!»       Сердце в груди заходится стуком.       Шаст       «а на сколько можно?»       Он держит телефон так крепко, будто тот может убежать или исчезнуть. Достаёт из ящика стола в спальне паспорт и возвращается на кухню — остывший ужин совсем не интересует больше.       Арс       «навсегда»       «но тебе же потом на работу, поэтому бери на максимум, который можешь»       Антон улыбается влюблённо в тарелку супа, чувствуя себя, словно под травой. Все вокруг будто светлеет, становится ярче, а тело наполняется энергией.       Шаст       «арс, я уже, правда, беру»       Арс       «я тебя жду»       Антон покупает их прямо на кухне — два билета выходят в крупную сумму, но это вообще не имеет значения. На почту приходят электронные билеты, и он отсылает их в диалог дрожащими руками.       Арсений что-то долго печатает, потом перестаёт. Антон ждёт, боясь моргнуть.       Он вспоминает, как пьяный звонил ему с этой же кухни — тогда казалось, что все вокруг рушится безвозвратно. Работа, отношения, самочувствие. И впереди были только бесконечные мрак и боль. Он знает, что ошибся. Что они ошиблись. И… так, видимо, бывает? Любящие люди могут делать друг другу очень больно.       Но ещё больнее было бы попытаться это пережить. Потому что он не смог бы — Арсения забыть невозможно. А разлюбить и подавно. Экран вспыхивает новым оповещением.       Арс       «пять дней до того, как я обниму тебя, получается?»       Антон прикрывает глаза на пару секунд, вновь вчитывается в сообщение и заходит переименовывать контакт.       Красное сердце рядом с «Арс» выглядит правильно.