острог.

зимнее утро в остроге одинаково начинается для всех. холод, чёрт его дери, собачий, но вставать на каторгу надо. так думал николай уже вторую зиму подряд, тем не менее ничто её могло омрачить его благоприятное расположение духа. к его счастью и счастью всех острожников всё в округе замело снегом чуть ли не по пояс, отчего всех отправили разгребать этот злосчастный снег. николай же стал вдвое довольнее, ибо вспомнилось ему кто же сегодня по графику будет у них надсмотрщиком. — здравствуйте, ваше высокоблагородие, фёдор михайлович. — с лукавой, но чертовски манящей и приторной улыбкой гоголь склонил пред унтер-офицером голову в знак приветствия. — не паясничай мне здесь, микола, а снег лучше вороши. — фёдор михайлович слыл необычайно строгим и серьёзным среди арестантов, за что «демоном» прозвали его за глаза. но отчего-то лишь к николаю он был несколько снисходителен. кто же знает, что у демона на уме? — ну что вы так, фёдор михайлович, али не выспались? вам бы следить за своим здравием стоило, а не то… — сладкую негромкую речь гоголя нагло прервали снежком в лицо, который точнёхонько прилетел прямо в губы арестанту. за снежком последовал секундный смешок, на который николай лишь обиженно-наигранно скривил лицо и отвернулся. — не любите вы меня, фёдор михайлович, ой как не любите… — гоголь демонстративно отвернулся и замолк, принимаясь расчищать от снега дорожку. фёдор михайлович на это лишь вздохнул, зная, что арестант этот будет молчать хоть до самой своей смерти в его присутствии. казалось бы, радуйся, федора, что не трогает тебя боле этот паясник, но ведь душа отчего-то ныть начинала, будто бы микола этот значил для него большее, чем просто каторжный, которого сослали в эти угодья за что-то противоречащие закону божьему и закону царскому. — перестань же дуться на меня, миколушка, не со зла ведь сделал. — достоевский мягко потрепал оного по плечу, пытаясь вернуть расположение гоголя. — будь коса у меня, как когда-то, так и тряхнул бы ею вам по личику вашему, фёдор михайлович, но таких, как я, бреют… — с некоторым сожалением николай прошептал сию фразу, вспоминая годы вольные. ах, хорошо было тогда, даже несмотря на все невзгоды крестьянской жизни. чёрт побрал бы барыню ту, что вывела его на эмоции, что взяли над разумом грешным верх и заставили обухом дать по голове нерадивой хозяйке. жаждет душа его свободы, да не положено её арестанту. — взглянуть бы на неё, косу твою… — с тоской ответил унтер-офицер и провёл рукой по выбритому затылку гоголя. оный же радовался внутренне, виду никакого не подавал, лишь щёки краснели пуще наливных яблок по осени, но это можно было списать на сибирские морозы. ценны ему были подобные моменты; душу грели да с ума сойти не давали. — ну ты работай, микола, днём ещё, дай бог, свидимся. и слышал николай только хруст снега под офицерским сапогом, что удалялся всё стремительнее от него. тоска арестантская стала меньше душу терзать. странный всё-таки этот фёдор михайлович, но зато какой…