Чёрная бабочка

Седые волосы — смерть.

      Так всегда говорили Джисону, с самого детства. Ему рассказывали, что если твой соулмейт умирает, то твои волосы теряют жизнь, становятся ломаными и что от таких людей, нужно держаться подальше. Мальчик всегда касался своих чёрных, как воронье крыло, волос, словно оберегал их и проверял. Седой человек стал некой присказкой, как чёрный кот. Говорили, что такой человек кличет беду, приносит печаль и горе в жизнь знакомых. И однажды утром, маленький Джисон обнаружил у себя седой волос, такой яркий среди тёмных, что его невозможно было не заметить.       Подруги матери смотрели на него коса, говоря, что он проклят с самого детства, что теперь ему не будет жития. И он всё это впитывал, слушал, и чувствовал, как внутри него зарождается страх и ненависть. В университете его теперь избегают, боятся сесть за один стол в столовой, за одну парту, меняются специально шкафчиками. Некоторые студенты даже боятся притрагиваться к вещам, которых он касался, просили новый мел, которым он писал на доске. И от этого, он ненавидел своего соулмейта, которого даже не знал.       — Надеюсь, ты сдохнешь до того, как мы встретимся, поганка. — сказал он, когда маленькая девочка увидела его в магазине и расплакалась. Седина росла вместе с ним, и теперь половина его головы была мертва. — Легче лысым ходить.       Когда он выходил из магазина, то нечаянно столкнулся с парнем, который видимо, засмотрелся на его чёртовы волосы. Это раздражало больше всего, потому что страхом других перед ним он, можно сказать, подпитывался. Но когда люди вечно смотрели на него, пялились, оборачивались, всё это вызывало лишь злобу. Джисон ненавидел внимание.       Незнакомец пошатнулся и свалился на асфальт, так и не сводя с парня взгляд. Что-то тяжёлое загремело у него за спиной, и Хан увидел зелёный баллон с какой-то чёрной бабочкой, который покатился немного дальше. Он замечает маленькие трубки, которые соединяются под ноздрями его аккуратного носа. «Быть не может!»       — Извини. Давай помогу встать. — говорит Хан, и как только прикасается к оголённой руке незнакомца, его пронзает и наполняет страшное, тревожное, удушающее чувство. Он видит перед собой видение.

— Минхо, сколько тебе лет?

Перед ним старенький человек, в белом халате, с опущенными губами и морщинами. Лицо выражает доброжелательность и… сожаление.

— Я не маленький, чтобы так со мной общаться.

— Конечно, ты уже взрослый парень. Минхо, тебе надо будет сходить с мамой к нам пару разочков. Хорошо?

— Ладно. — фыркнул Минхо и сильно закашлял, на что врач грустно ему улыбнулся.

      Джисон пришёл в себя, словно очнулся от кошмара, он хотел отбрыкаться от этого всего, а теперь, кажется, серьёзно влип. Он испуганно отшатнулся от парня, который уже успел встать и продолжал смотреть на него, как баран на новые ворота. У него были карие слишком красивые глаза.       — Извини, что не сдох до встречи с тобой.

***

      — У меня ремиссия, малыш. Ремиссия! — счастливо кричит в трубку Минхо, шурша какими-то бумажками с анализами, а Джисон плачет. — Ты понимаешь?!       — Да, милый. Да. — сквозь слёзы отвечает Хан, и утирает их, потому что не хочет плакать. Это то счастье, которое они так долго ждали. Да, ремиссия не означает, что в будущем рак не вернётся, но он остановился. — Я отпрошусь с пар, и мы поедем с тобой к врачу, он должен подтвердить.       Этим же вечером они устроили пир. Врач подтвердил ремиссию, и это было самое главное в их жизни. Ли начал мечтать вернуться к танцам, медленно и упорно он будет заниматься, чтобы вернуться в эту индустрию, он будто заново родился. Никакой депрессии больше не было, жизнь начала новый оборот, Минхо поснимал всех чёрных бабочек со своих вещей. Джисон всегда об этом молился, несмотря ни на что верил, что их счастье ещё придёт, они будут вместе долго и счастливо. Пускай с этими трубками и баллона на пару килограмм. Минхо был с ним, жил, дышал с помощью этих баллонов, улыбался, смеялся, любил. Это самое главное.       — Ты в порядке? — спрашивает Джисон, пытаясь отдышаться, после долгих поцелуев и Минхо мотает головой. — Я так тебя люблю. — признаётся он и целует раскрытую ладонь парня.       — Скоро седина пропадёт. — говорит Ли, так мило улыбаясь, и лжёт. Они оба это знают. Им лишь дали немного времени побыть счастливыми, прежде чем опять бросаться на борьбу с раком. Но они готовы врать друг другу, делать вид, что всё хорошо, что они обычная пара. Завтра они пойдут в кино, сходят, погуляют по парку. Побудут обычными людьми.       — Я люблю свою седину, потому что её подарил мне ты, любимый. — отвечает Хан и снова целует его ладонь. — Я так тебя люблю, до самых кончиков твоих пальчиков. Каждый день я люблю тебя сильнее, каждую секунду моя любовь растёт. И уж её ремиссия не постигнет. — смеётся Джисон и снова целует возлюбленного, наслаждаясь его мягкими губами, такими нежными и сладкими. Целует его кожу, такую горячую и желанную.       — Я тоже тебя люблю. — мягко отвечает Минхо, позволяя своему дыханию сбиваться, сердце бешено колотится о грудную клетку. Он позволяет быть себе счастливым рядом с Ханом. — Люблю. Люблю.

***

      Они сидят в машине, в тишине, которую нарушает лишь стабильное постукивание баллона о старый салон пикапа.       — Я сожалею, но… Рак снова начал прогрессировать. Вы затянули после ремиссии. Мы ничем не можем помочь. — эти слова врача до сих пор были в сознание Джисона, повторялись раз за разом, словно он сам их говорил каждую секунду. А когда смолкали, то он поворачивался на Минхо и снова смотрел за дорогой, потому что не мог больше смотреть на него без слёз.       Ли сильно изменился. Он экстремально быстро похудел, теперь вся одежда висела на нём, на ремне для джинс пришлось делать ещё одни дырочки. Волосы потускнели и потеряли блеск, сколько бы Хан их не расчёсывал, не мазал их масками, они больше не были прежними. Его щёки сильно распухли от стероидов, даже задняя часть шеи начала увеличиваться, и появились различные синяки на теле.       — Не надо смотреть на меня. — говорит Минхо слабым голосом, явно давя в себе плачь. — Я не хочу, чтобы ты видел, меня таким. Сдай меня умирать в хоспис.       — Не смей такого говорить больше. — отвечает тот, но всё-таки больше не поворачивается на парня.       Когда они приехали домой, то Хан на руках донёс Минхо, потому что тот настоятельно отказался от коляски, сказав, что та ему даже не понадобится. А когда врачи настояли, то он ответил «прокачусь на ней по лестнице, и сразу станет легче».       — Я буду готовить, а ты посмотри телевизор. Хорошо? — сказал Джисон и улыбнулся парню, но тот отвернулся, даже не удостоив возлюбленного взгляда. — Что?       — Я хочу съехать к родителям. — ответил Минхо и Хан сел рядом, взяв того за руку.       — Ты не понимаешь, я…       — Я никуда тебя не отпущу.       — Упрямый кобель!       Парень понимал его. Минхо не хотелось, чтобы Джисон запомнил его таким, лежачим больным, который гадит под себя, распухшим как попкорн, который вот-вот взорвётся. Так же он понимал, что его полностью седая голова служила хорошим напоминаем, что Минхо умирает, даже ему самому.       — Бабочки такие прекрасные существа. — снова начал свою волынку Ли и закрыл глаза. — Я как бабочка. Такой же прекрасный и скоро сдохну. — он достал из-под кресла старую, подтёртую аппликацию чёрной бабочки. — Я бабочка. Такой же прекрасный и скоро сдохну.       И следующее, что сделал Хан через пару дней — побрился. Да, на лысо побрился. Представляете этот гладкий жёлудь вместо головы. Когда Минхо увидел его таким, то рассвирепел, обзывался и даже кидался какими-то вещами, правда, недолго, ведь его силы уменьшались с каждым днём всё больше и больше.       — Ты идиот. — подытожив, сказал он, поправляя хитроумную трубку для дыхания, чувствуя ужасную отдышку.       — Ты выйдешь за меня? — Сон присел рядом с ним на кресле, на колени и Ли рассмеялся.       — Нет. Ты дурак. — парень потянулся к пульту, чтобы переключить канал, но вздрогнул, когда увидел рядом с пультом красную коробку. — Нет. Ты всё-таки, идиот. — Взяв эту коробочку, он бережно раскрыл её и глаза заблестели от слёз. Наконец-то слёз счастья, которые мог подарить ему только Хан. Два золотых кольца блестели в лучах уходящего солнца.       — Я должен был делать тебе предложение, малыш. Я должен ухаживать за тобой и приносить завтрак в постель, носить на руках. — говорит Минхо и чувствует знакомое клокотание внутри себя. Ненависть. Ненависть к самому себе.       — Так давай. — говорит Джисон и встаёт прямо. — Сделай мне предложение.       — Хан Джисон, ты выйдешь за меня? — после долгого молчания спрашивает Минхо.       — Да, выйду. — отвечает тот и позволяет надеть кольцо на палец, другой рукой смахивая слёзы. Он не должен плакать! — Я буду с тобой всегда, навечно. А ты? Ты выйдешь за меня, Ли Минхо?       — Да. — отвечает тот и золотое кольцо с лёгкостью проскальзывает на его палец. — Я буду любить тебя до последнего моего вздоха, и даже после смерти.       Через три дня была церемония. Все пришли в чёрном. Все кроме Минхо. Тот был одет в красивый белый костюм. На его мирном, спокойном лице был след того счастья, которого он испытал перед смертью.