Всё пропало

— Тома! Томочка! — Аяка врезается в него с такой силой, что Тома едва ли не обливает госпожу грязной водой из ведра. — Скорее, скорее! Идём! — Госпо… Госпожа?.. Аяка хватает его за руку и тащит в дом. Тома отлучился из имения всего на час — сначала в город за покупками, а на обратном пути заметил, как пыльно у входа. Ведро стояло где-то неподалёку, тряпка всегда с собой, и он спокойно мыл порожек, пока на него не налетела Аяка. — Всё пропало… всё пропало… — Аято, вот он! Тома обязательно поможет, ведь так? Ведь поможешь же, Тома? — Разумеется, — на всякий случай соглашается Тома, понятия не имея, на что соглашается. Аято, в чью комнату его заталкивает Аяка, сидит на футоне в такой трагичной позе, что и глаз на слугу не поднимает. — Господин Камисато, будьте уверены, для вас я сделаю всё, что в моих силах… — Всё пропало, — ещё тише ворчит Аято и закрывает лицо руками. Конечно, подраматизировать Аято мастер — но на этот раз безнадёгой несёт так, что и Тома всерьёз пугается. — Нет-нет-нет, ничего не пропало, Тома из Мондштадта, он точно… — Это правда? — Аято вскакивает в мгновение ока и пристально смотрит Томе в глаза. Будь на месте Томы кто угодно, давно сошёл бы с ума от этой семейки — но годы службы в имении Камисато неплохо закаляют нервы и характер. И Тома, взяв себя в руки, утвердительно кивает. — Я родился в Мондштадте и жил там до своего отъезда в Инадзуму, господин. Будьте добры, скажите, что именно вас затруднило, и я постараюсь помочь! — Вот видишь, видишь! — прыгает от восторга Аяка, позабыв обо всех манерах. — Дело в том, что Аято приглашают в Мондштадт на какую-то официальную встречу, а он совсем не умеет танцевать вальс! — Ты невероятно мила сегодня, сестра, — ворчит молодой господин и… Он что, краснеет? Невозмутимый Аято, улыбающийся подлым чиновникам из Трикомиссии, спокойно обвиняющий лживых поставщиков, не отводящий глаз от взгляда самого сёгуна — краснеет из-за неумения танцевать? У Томы перехватывает дыхание. — Господин, вы можете на меня положиться. Лицо Аято светлеет, Аяка продолжает хлопать в ладоши, а Тома может лишь представить, что его ожидает. *** — Всё пропало, — и на этот раз никто не спешит переубеждать Аято. Вечером того же дня все трое — Аяка зловеще обещает растрепаться всем в Инадзуме, если они не возьмут её с собой — собираются в пустой гостевой комнате. Сначала Тома рассказывает, что такое медленный вальс, музыкальная доля и в принципе мондштадтские балы. Не то, чтобы сам он на таких бывал, но точно лучше себе это представляет, чем его господа. Когда Аяка вполне уверенно стучит «раз-два-три» палочками для еды, Тома становится перед господином и, слегка замявшись, говорит: — Вальс — парный танец. Для начала мне придётся быть вашей партнёршей и… направлять вас. Но помните, что вам, как партнёру, нужно вести в танце. Аято почему-то отводит глаза, но кивает. — Встаньте прямо. Правая нога вашей партнёрши должна быть между вашими — моё правое плечо смотрит вам в грудь, — Тома неуверенно подходит ближе. Откуда в нём вдруг столько смущения? — Теперь поднимите свою левую руку, чуть ниже, и держите правую руку партнёрши. Несильно, не сжимая, но достаточно уверенно. — Я тоже хочу танцевать вальс, — восхищённо вздыхает Аяка, и старший брат цыкает ей в ответ: — Маленькая ещё. Что дальше? — Ваша правая рука лежит на лопатке партнёрши, а она, то есть, я, придерживает ваше плечо. Всё это кажется слишком интимным — по меркам консервативной Инадзумы точно. — А теперь… я буду идти назад, начиная с правой ноги, а вы повторяйте мои движения, но только вперёд. Госпожа, будьте добры, начинайте стучать ритм, но помедленнее. И вот, спустя десять минут мучений и оттаптывания ног Томы, Аято всё же не выдерживает и заявляет: — Всё пропало. Ни у кого нет сил ему возразить. Господин будто управляет собой, как куклой на ниточках — его ноги двигаются сами по себе, не поспевают за шагами Томы, как бы медленно не отбивала ритм Аяка, а зачастую и вовсе топчут башмаки слуги. Аято прекрасно владеет мечом, непревзойдён в бою, и всё это куда-то улетучивается в вальсе. — Я думаю, на сегодня хватит, — подаёт голос Тома, отходя на шаг назад. — Мы все устали. Завтра попробуем снова, и постепенно всё получится. — Через неделю я уплываю. Аяка, до этого сонно хлопавшая ресницами, трагично охает. — Всё получится, — то ли для господина, то ли для себя повторяет Тома. Всю ночь он испуганно думает, что проще было бы ему переодеться в Аято, чем обучить к этому моменту главу клана Камисато. *** Сегодня они ходят. Вперёд, назад, вперёд. Назад, вперёд, назад. С правой ноги вперёд, вперёд, вперёд. С левой ноги назад, назад, назад. Вперёд, направо, переступить. Назад, налево, переступить. Раз, два, три, раз, два, три. Аяка нагло зевает, отбивая ритм, а Аято недовольно ворчит весь вечер: — За кого ты меня принимаешь? Как будто я не умею ходить! — Не смею вас оскорбить, господин, но вчера вечером именно такое впечатление и сложилось… Аяка фыркает в кулак. Господин Камисато поражённо останавливается и смотрит Томе в глаза. И он только сейчас понимает, что ляпнул. — Так, значит? — вдруг задорно говорит Аято, и в его глазах пляшут огни. — Я тебя ещё перетанцую! Вот увидишь! Томе едва ли удаётся выдавить что-то вразумительное в ответ. Сегодня они не встают в пару — только раз за разом обходят всю комнату, пока не начинают гудеть ноги и ныть Аяка. Ей, вообще-то, грех жаловаться, поскольку она всего-то отбивает палочками ритм, и Аято не забывает уколоть сестру. Тем не менее, тренировку Тома всё же заканчивает. — Почему, всё-таки, нельзя и меня научить танцевать? — спрашивает Аяка так жалостливо, как только может. — Ведь в Мондштадте, наверное, все-все умеют танцевать вальс! Даже девочки младше меня! Скажи, Тома? — Имей совесть, Аяка — он весь день на ногах, весь вечер марширует тут, а ты ещё лезешь со своими глупыми вопросами! Девушка морщит носик и спешит выдумать ответную колкость. У Томы почему-то горят уши. «Всё пропало», думает он про себя и сбегает в свою каморку. *** — Руку чуть выше, это не лопатка, — объясняет Тома, сдвигая руку господина. — Если только партнёрша вам не приглянётся… Аяка закатывается от смеха, Аято весело фыркает. Томе срочно надо что-то делать со всеми бабочками, которые начинают вальсировать у него в животе от каждой улыбки господина Камисато, и как можно скорее. — Госпожа, будьте добры, начинайте отбивать ритм. Пока помедленнее. С правой ноги — и, раз! Вчерашние старания (и страдания тоже) увенчались успехом — Аято, наконец, двигается спокойно и плавно, не путается в ногах и даже попадает в ритм. Они проходят квадрат за квадратом, Аяка постепенно ускоряется. Впервые за три дня это можно назвать настоящим вальсом — и небольшой, но победой Томы. — Я же обещал, что перетанцую, — довольно выдыхает Аято, переводя дух. — Значит, можем переходить к большому кругу. — Что? Это не всё?! Тома робко улыбается, поднимая глаза на господина. Меньше всего он ожидает увидеть в них неподдельный интерес. Аято откровенно разглядывает его, будто видит впервые. — Мне начинать? — встревает Аяка, и Тома, отчего-то густо покраснев, кивает. Впрочем, у господина тоже красные кончики ушей. Остаток репетиции оба молчат, только Аяка снова просит и её научить танцевать. *** — Значит, с учетом сегодняшней, у нас осталось три репетиции? Аято молча кивает и почему-то выглядит виноватым. — Хорошо, — как можно спокойнее говорит Тома, прикидывая в голове, стоит ли им увеличить время тренировок каждый вечер. — Нет, правда, всё хорошо. Значит… сегодня попробуйте вы вести в паре. — Я?.. — Господин, вы — партнёр, и должны сами вести свою партнёршу. Направляйте её, то есть, меня, покажите, что хотите танцевать с ней, а не просто отбываете светское наказание! Аято смотрит с неуверенностью, но в пару встаёт. Сжав руку Томы чуть сильнее, чем стоит, он делает шаг вперёд. Ещё один. И ещё, ещё, кружит, всё лучше с каждым кругом, всё настойчивее. И смотрит на Тому, не сводя глаз, не боясь запутаться в ногах или врезаться в мебель. — Рука, — шепчет он господину. — Чуть выше руку, на лопатку. — А если партнёрша мне приглянулась? — шепчет Аято в ответ. Тома слишком резко останавливается и чуть не валится на Аяку. Девушка вскакивает, спрашивает, как он себя чувствует, не кружится ли голова. Аято смотрит нечитаемым взглядом. — Всё в порядке. Немного устал за сегодня. — Тогда закончим, — резюмирует господин и выходит из комнаты. Всю ночь Тома ворочается в постели вместо того, чтобы спать, и крутит, крутит в голове сегодняшний вечер. Что это за игры? Если Аято понял, что Тома уже сто лет как влюблён в него, зачем продолжает этот фарс, а не вышвырнет слугу из поместья? Зачем смотрит на него с таким интересом, будто Тома первый, кто не устоял перед безупречным, невозмутимым, обоятельным, умопомрачительным… Первые лучи солнца пробиваются в окно пыльной каморки с хозяйственным инвентарем. Тома, так и не сомкнувший глаз за ночь, встаёт с футона. *** — Всё пропало! — визжит запыхавшаяся Аяка прямо в ухо Томе. — Что пропало? — Аято идёт сюда с каким-то заумным учёным из Сумеру и собирается поселить его в гостевой комнате! — Я сейчас там приберу. — Это понятно, — отмахивается госпожа, и любой другой на месте Томы мог бы обидеться. Опустив тон до заговорщического шёпота, она спрашивает: — Но где же мы будем репетировать? И это очень хороший вопрос. Клану Камисато служат только верные, заслуживающие доверия люди. И тем не менее вид главы клана, господина Камисато, танцующего в паре с Томой, смутил бы многих из них. Весь день парень пытается найти укромное место — не так-то легко найти укромную и достаточно большую площадку для вальса — но комнаты обоих господ забиты то шкафами с праздничными юкатами, то полками с документами, то всякой всячиной, не поддающейся оценке. — Честно сказать, не ожидал, что однажды не смогу найти себе место в своём же имении, — хмыкает Аято, вставая в пару с Томой. Под пристальным взглядом Аяки руку он всё же кладёт на лопатку. Терраса у входа в поместье, конечно, маловата, даже после того, как Тома вынес стол и подушки, однако других вариантов просто нет. — Медленный вальс — зачастую не столько танец, сколько элегантная форма разговора. Будьте готовы к тому, что каждая партнёрша попытается завязать с вами беседу, и вам придётся поддерживать её, не переставая вальсировать. — Эти мондштадтцы всё доведут до какого-то бреда, — мученически вздыхает Аято. — Зачем усложнять и без того нелёгкий танец? — Не ворчи, а делай, как говорят! Я начинаю бить такт! Аято корчит сестре обиженную рожу, и Тома не может отвести взгляд. — Сначала мы с вами будем проговаривать «Раз-два-три», а после перейдём к более содержательному разговору. Всё получается на удивление… гладко. Нет, правда — не то чтобы Тома сомневался в способностях господина Камисато, напротив. Неуверенность в себе выедала куда сильнее. Но в какой-то момент непринуждённый диалог завязывается сам собой, они обсуждают какие-то бытовые мелочи, планы на поездку, и один раз Томе даже удаётся рассмешить господина, представив, будто гостя из Сумеру специально отправили те, кто хотели помешать развитию таланта Аято к танцам… Они всё болтают и болтают, не замечая, как замедляется такт. И только когда задремавшая Аяка роняет из рук одну из палочек, Аято с тихим смехом останавливается. — Мне кажется, мы забылись, — улыбается господин, не отпуская руку Томы. — Уже довольно поздно. — Вы правы. Сегодня мы хорошо потренировались — особенно наш живой метроном. Аято смеётся весело, заливисто. Совсем не так, как для политиков, слуг, чиновников; сейчас он смеётся искренне, в глазах прыгают искорки, а у Томы прыгает всё-всё внутри. И вокруг будто нет ничего, только они вдвоём и рука Аято на талии Томы. — Спокойной ночи, — шепчет господин Камисато. Он уходит в имение, подхватив сестру на руки и оставив Тому наедине со всем… этим. *** На самом деле, Аято не мешало бы хорошенько выспаться перед отплытием, но он настаивает на последней репетиции. И они танцуют. Отрабатывают приглашение партнёрши, становление в пару, переходы между движениями, остановку и смену партнёров. Раз за разом выписывают большие круги по слишком маленькой террасе, аккуратно огибая ступени и фонари на заборе. Просят зевающую Аяку ускорять и замедлять темп. — Господин, моряки Алькора прибудут с рассветом. Вам стоило бы хоть немного отдохнуть. — Да, — кивает Аято, не переставая вальсировать. — А чем, по-твоему, я сейчас занимаюсь? Тома неуверенно отводит взгляд. Было бы глупо принимать это на свой счёт, ведь так?.. — Я посплю на корабле, честное слово. Заснувшую на небольшой подушке Аяку господин укрывает своим пиджаком и возвращается к Томе. — Ты не скучаешь по Мондштадту? — Сложно сказать. Мама… была не в ладах с моим отцом, и видела его продолжение во мне, — он не знает, зачем рассказывает всё это. Может, чтобы просто разбавить ночную тишину. Может, потому что Аято слушает внимательно-внимательно. — Мне нравится город и свободный нрав его жителей, но горечь в мамином взгляде я не сдюжил. — Ты мог бы вернуться домой на этом судне. — Я давно не зову Мондштадт домом. Господин не сводит с него глаз. Тома слишком поздно замечает, как Аято делает шаг вперёд и наклоняется к его лицу. — Господин, если кто-то из слуг нас увидит, всё… всё пропало… — Пропади оно пропадом, — шепчет Аято в поцелуй. Первые лучи солнца золотят верхушку имения Камисато. У ворот застенчиво жмутся моряки Алькора. *** «Всё пропало, — пишет Аято в письме из Мондштадта. — Сейчас в моде не вальс, а контрданс». Аяка смешливо фыркает, а Тома закрывает покрасневшее лицо руками.