Стоя на обломках

1945 год. Анна и не предполагала, что когда-нибудь вновь увидит свой дом или хотя бы то, что от него осталось. В ее памяти сохранился образ небольшого светлого частного дома, почти на окраине улицы с маленьким огородом и таким же садом; она представляла его полуразрушенным, а иногда совсем снесенным или сожженным, развалившимся, без стен и дверей, но для Анны такие представления были терпимы, что она действительно не могла выдержать так это то, что там совсем никого не было. Она боялась даже подумать об этом, каждую ночь отгоняя от себя эти мысли. — А если мамы больше нет? — дрогнувшим голосом спрашивала она у Ивушкина, когда они уже вернулись в Москву. — Ну что ты, Ань? Все будет хорошо. — и он обнял ее. Коля всегда мог ее утешить и в его объятиях она чувствовала себя в безопасности, словно не было того недавнего ужаса. Ивушкин остался в Москве у отца, который, как он знал по весточке от него, был жив. И пока Анна ждала своей очереди на билет до Пскова, он приютил ее у себя, несмотря на все ее возражения. Она знала, что после окончания войны, которое наступило совсем недавно, было ли кому-то дело до других? Каждый желал лишь одного: вернуться домой и найти своих близких невредимыми, поэтому с некоторой долей сомнения поселилась в квартире у Николая и его отца, к слову, который был очень радушен. Сергею Юрьевичу Анна понравилась, она знала это по его искренней улыбке, однако все равно чувствовала себя неловко. Коля старался подбадривать, но не настаивать и хоть ему не хотелось терять ее и отпускать в Псков, он понимал ее чувства. Анна полностью налаживала быт в семье Ивушкиных и делала это не сколько из благодарности, сколько из-за необходимости занять себя делами, чтобы дурные мысли не делили ее голову. Жилось ей там хорошо, словно так было всегда и не было никакой войны и разлуки; днем она об этом забывала, но ночью… Анна не кричала по ночам, сама понимала, когда проснуться, потому как спала очень чутко, но порой снились такие сны, что она вскакивала, не понимая, где находиться, и искала платок. За мной никто не придет, все хорошо, вторила она себе, укладываясь в кровать, однако потом заснуть так и не могла. Иногда ее будил сам Ивушкин, когда она, словно в бреду повторяла лишь одно: «Да, герр штандартенфюрер!» Анне часто снился Ягер, и тогда она, просыпаясь в слезах, бежала к Ивушкину. — Коля… — она толкнула его за плечо, — Коля, проснись! Ивушкин потер глаза. — Аня? Что-то случилось? — Скажи… он точно мертв? — Кто? — он мельком взглянул на часы. — Ягер. Он мертв? Ивушкин недоуменно посмотрел на нее. — Конечно. Я сам видел. Анна вздохнула и села на край кровати; она уже много раз спрашивала о нем, но в голове все равно не укладывалось, что он мог умереть; Ягер всегда казался ей таким… живучим. И он был слишком горд, чтобы так просто умереть от рук мальчишки, но это все же случилось, по крайней мере, ей хотелось в это верить. — Опять приснился плохой сон? — мягко спросил Ивушкин. Она задумчиво кивнула. — Все закончилось. Ты больше его никогда не увидишь. — Коля, — она повернулась к нему, — наверное, прозвучит глупо, но я чувствую… как будто бы… — Что? Анна тряхнула головой. — Нет, ничего. Это, правда, глупо. Прости, что разбудила. — она встала, — Спокойной ночи. Спустя месяц Анна наконец получила билет до Пскова; Ивушкин хоть и старался поддержать ее радость, но все же не смог скрыть разочарования. Он порывался поехать с ней, однако Анна напомнила, что ему и дома забот хватит, и Ивушкин хоть и нехотя, согласился с ней. Стоя на перроне, Анна попрощалась с Ивушкиными, обещая, что напишет по прибытии и, стараясь, держать улыбку, села на поезд; и теперь Анна могла впустить всю тревогу, что сдерживала все это время. Размышления о доме, маме, отце вихрем завертелись в ее голове до самой ночи; она хоть и решила не накручивать себя заранее и попытаться заснуть, однако так и не сомкнула глаз. На утро она уже была дома. Видя на вокзале встречающих и улыбающихся людей, Анне стало еще тоскливей. Она приехала на знакомую улицу и пошла в ее самый конец, по пути лихорадочно сжимая ручки небольшой сумки; идти становилось все тяжелее, особенно, встречая разрушенные дома соседей и, непонятно откуда взявшейся, смог и запах гари. Анна дошла до своего дома и не была удивлена: он был полуразрушен, как она и предполагала, но не сожжен. Хотя бы из этого может что-то выйти, подумала она вскользь, когда проходила за калитку — или тем, что от нее осталось. В доме никого не было и это значило лишь одно. Анна кинула свою сумку у порога, аккуратно перешагивая через мусор и опилки то ли от дверей, то ли от окон; нашла перевернутый и почти целый стул, проверила на прочность и села. Хаус и разруха совсем ее не тревожили, ей даже казалось, что так комфортно или уже неважно. Анна не заметила слез на своих щеках, однако боль жгла ей сердце или то, что еще билось в груди; здесь, в своем доме она почувствовала себя лишней, будто бы ее не должно быть здесь. — Какой смысл? — прошептала она в пустоту, — Почему я осталась жива, а мама и папа — нет? И она заплакала.

***

До вечера Анна провозилась с мусором, стараясь немного очистить пол, однако после нескольких часов работы ей казалось, что ничего не изменилось. Она и сама не понимала, зачем это делала, просто так нужно, думала она и продолжала убирать. К полуночи, когда Анна окончательно выбилась из сил, она постелила себе на полу и легла спать. Ночью ее разбудили странные шорохи на улице, словно кто-то приоткрывает калитку; Анна, долго не решаясь выйти, лишь немного открыла дверь, чтобы посмотреть, но так и не увидела входившего; несколько раз вздохнув, мысленно успокаивая себя, что ничего не случиться, она вышла на улицу. Перед ней стояла невысокая худая женщина и в темноте, Анна не сразу разглядела ее лицо, а когда подошла поближе, то тут же бросилась к ней. — Мама! Женщина охнула, когда дочь прильнула к ней, но по наитию обняла в ответ. Только спустя некоторое время она поняла, что это ее Аня и, не выдержав, зарыдала. — Моя девочка… Живая! Анна не могла поверить, что не во сне и не в бреду, что сейчас чувствует родное тепло, которое, как она думала, потеряла уже навсегда.

***

1946 год. Анна вместе с матерью жила дома, потихоньку его обустраивая. Поначалу было сложно обеим женщинам, однако быстро они приноровились. Хоть Анна ждала отца, но по грустному взгляду мамы поняла, что он уже не вернется. Обустраивать дом было сложно без мужской помощи, однако Ивушкин часто их навещал. Он, несомненно, понравился Марии Бруновне, и она неоднократно напоминала Анне о некоторой схожести его и ее отца; сама Анна так хоть и не считала, но мать своими выводами не донимала. Вскоре их дом стал малым подобием прежнего его вида, однако теперь в нем можно было жить: крыша не протекала, пол не проваливался, стены почти все восстановлены. — Остались двери и мелочи для уюта. Анна обожала в матери ее неугасающую черту характера — оптимизм, которого самой Анне, всегда не доставало. Настало лето, и Мария Бруновна вновь, как и до войны, взялась за огород. Анна заметила, что обе стараются уйти в заботы о доме и говорить только о насущном, не затрагивая прошлое. Да и она сама не упоминала его, ибо не хотела лишний раз волновать мать, которая, как она знала, и так горюет по мужу и терзается за невзгоды, выпавшие в такие молодые годы, дочери. Единственное, что сказала Анна, да и Ивушкин, когда был в гостях, что познакомились они в концлагере и успешно сбежали оттуда. Остальное они решили опустить, и сама Мария Бруновна не настаивала. Одним утром Анна, как обычно, стояла в очереди за молоком и встретила местного почтальона; они разговорились, пока тот не вспомнил, что у него есть почта и для Ярцевых. Анна улыбнулась, уже зная, кто мог им написать. — Мама! — крикнула Анна, вернувшись. Она поставила небольшой бидон с молоком на стол, рассматривая письмо. — Бабушка прислала письмо! Мария Бруновна вышла из кухни, протирая кружку. — Пойдем сначала позавтракаем, а потом почитаешь. Пойдем… — и отвела дочь на кухню. Анне не терпелось прочитать новости от бабушки из Германии, ведь знала, каково там было немке, не поддерживающей гитлеровский режим. И хоть писала она часто и уверяла, что с ней все хорошо, Анна привычно тревожилась. После завтрака, она скорее разорвала конверт и начала читать. «Дорогие мои! Как вы поживаете? Надеюсь, еще немного и достроите дом. За тебя, Мария, я не переживаю и хоть от Дмитрия нет вестей, у тебя такое замечательное сокровище рядом! Как ты, моя дорогая Анечка? Как я давно тебя не видела… Наверняка, ты красавица! Ты очень похожа на маму в молодости, и я рада, что ты унаследовала лишь самое лучшее, что дала природа! Теперь о деле. После моего возвращения из очередного проклятого лагеря, я нашла свой дом, мой прекрасный дом, в который я вложила все силы и душу, а твой отец, Мария, и твой дедушка, Анечка, достаточно денег, просто развалиной! Ничего в нем не осталось! И жить там невозможно! Мало того, что я осталась без гроша, — но я это не к жалости пишу! — так еще и без дома. Конечно так не стоит, но хорошо, что Бруно покойник, ибо он умер бы еще раз! Но ваша бабушка не может жить в бедности, дорогие мои, и я, благо, памяти еще хватает, вспомнила о маленьком пансионате, почти ночлежке покойной троюродной тетки Бруно, которая его завещала нам. Бруно, ясное дело, им не занимался, да и я тоже, потому как забот хватало, а теперь мне этот пансионат, уж очень пригодился! Но, право сказать, когда я оказалась там… пансионат был совершенно не пригоден для жилья! Но, собрав, малейшие крохи своих денег, я смогла хоть что-то из него представить, однако уюта здесь так и не стало. Но грех жаловаться, постояльцев хватает и даже на такие условия, однако вы же знаете свою бабушку, ей хочется чего-то стоящего… Отправляю вам, дорогие мои, шестьсот пятьдесят марок, но я их уже разменяла в банке, итого получилось сто советских рублей. Увы, пока больше не могу. Береги маму, Анечка. Очень хочу увидеться с тобой. P.S.: Пока писала письмо прошло менее недели, а мне уже есть, что дополнить! Мало того, что от меня разбежалась вся прислуга! И без того было тяжко, а они даже за повышенное жалование не хотят! У кого какие проблемы: то беременны, то сбежали с музыкантами, то просто не хотят работать, то проблемы со здоровьем… Но это еще что, от меня ушел Фишер! Его переманил какой бакалейщик, мол, у него и клиентов, и денег больше! Я совсем одна, не знаю, что делать… Анечка, ангел мой, помоги, своей старой немощной старушке! Приезжай в Йену, — это недалеко от юга Лейпцига — помоги расправиться со всеми финансовыми делами, ведь ты выучилась же на экономическом, верно? Да и без того, помоги… Мне здесь так одиноко!» После такого слезного письма, Анна не узнала бабушку; она всегда была бойкой и трудолюбивой женщиной, однако сейчас она мало походила на себя прежнюю, вероятно, и, впрямь, ей тяжко. — Я должна поехать и помочь бабушке. — объявила Анна после недолгого молчания. Мария Бруновна с жалостью и малой долей скептицизма посмотрела на дочь. — Мама, ей тяжело, — добавила Анна, — она нам помогает, и мы должны помочь. — Я понимаю, милая, но… — она вздохнула. — Что? — Сейчас все только наладилось… мы снова вместе и… — Она там одна, мама! Я понимаю, что ты боишься вновь потерять меня, но… — Анна взяла руки матери, — я уверена это ненадолго. Мария Бруновна нежно погладила дочь по голове, слабо улыбнувшись. — А как же Коля? У вас осенью свадьба. Анна устало вздохнула. Ивушкин сделал ей предложение месяц назад, на ее день рождения и все сделал как положено: встал на одно колено с кольцом, предварительно спросив разрешения у Марии Бруновны, — та, разумеется, с радостью согласилась — однако Анна не была уверена; ей не хотелось куда-либо уезжать от мамы к чужому человеку, — конечно, Ивушкин не был для нее чужим, но от мысли, что она станет его женой, ей становилось тягостно; возможно, она сейчас не готова, думала она — однако под мягким напором мамы и выжидательным взглядом Ивушкина, она зачем-то ответила согласием. Мама была в восторге, как и он сам, но Анна оставалась несколько смущенной и радости не ощущала. — Как он на тебя смотрит! — восхищалась мама после ухода Ивушкина, — Главное, что будешь при муже и пристроена в Москве! И семьянин из него выйдет хороший, вот увидишь! — А если… — неуверенно начала Анна, — я не готова. — Ну что ты, доченька! Тебя это немного испугало, понимаю, но потом… все будет хорошо и ты осознаешь, что любишь его. — Потом… — задумчиво повторила Анна и больше они к этому разговору не возвращались. Анна сообщила, что уезжает в Германию к бабушке Ивушкину, однако он не оценил ее милосердного порыва; вспоминая про опасность маршрута, разрушенные железные дороги или неустойчивые поезда, он старался отговорить ее, однако твердости характера Анны, даже немного позавидовал. В конце концов, он говорил о помощи маме, на что она парировала финансовой, об ее безопасности — она лишь усмехалась и, наконец, дошел до себя. — У нас свадьба осенью, а ты хочешь уехать непонятно насколько! — Это ненадолго и мы все успеем, правда! И Ивушкин сдался. Он примирительно обнял ее, и Анна улыбнулась, все-таки это единственное, что ему было нужно.

***

Мария Бруновна купила билет от Москвы до Хельсинки, а там Анне добраться до Берлина будет намного легче. Ей собирать было почти нечего, лишь несколько сменных платьев и блузок с одной юбкой. На вокзале ее провожали мама и Ивушкин. Анна же пожелала, чтобы мама все же осталась дома, ведь знала, что та, непременно расстроится; Ивушкин старался выглядеть бодрым, хотя грусть скрывал с большим усилием. Когда поезд подошел, Анна крепко поцеловала мать, обняла Ивушкина и скрылась в вагоне.

***

Анна, хоть того и не предполагала, быстро добралась до Берлина, а там уже на электричке до Йены. Пока пробыла в Хельсинках, она успела отправить телеграмму бабушке, чтобы ее приезд не стал неожиданностью; и когда только сошла с электрички, на Анну накинулась радостная женщина. — Анечка! — проговорила она с явным акцентом. Анна сначала не поняла, кто перед ней, но уловив, стойкий и едкий аромат знакомых духов, быстро признала бабушку и обняла в ответ. — Omi!* Я так рада тебя видеть! — Боже, какая ты красавица! — бабушка немного отстранилась, — Вылитая мама, правда! Как я рада, что ты решила выручить свою старушку… — Как же иначе?.. — улыбнулась Анна. — Ну, пойдем же! Ты, верно, устала после дороги!

***

Шарлотта Вайс еще с детства отличалась прагматичным и упрямым нравом и, руководствуясь, этими своими чертами характера, она выбирала и свою будущую профессию, и место проживания, и мужа. Она происходила не из богатой и даже не зажиточной семьи, но всегда стремилась к чему-то большему, стать кем-то большим, чем просто дочерью маклера и, по ее мнению, — да и тому времени — могла она это сделать только благодаря замужеству. Не став, вверять такое дело матери и уж, тем более, отцу, Шарлотта сама стала завсегдатаем светских вечеров и званых обедов и так познакомилась с Бруно Шиффером, который, к слову, был околдован красотой чернокудрой, зеленоглазой лани. Шарлотта умела производить впечатление и с легкостью сделала это на родителей Бруно, которые почти сразу же одобрили выбор сына и дали «добро» на женитьбу. Так Шарлотта Вайс стала Шиффер и вместе с тем наследницей одного из богачей Берлина. Вскоре на свет появилась прекрасная девочка, так не унаследовавшая природу матери, однако и без того красивая, ведь была копией отца — с карими глазами и русыми волосами. Шифферы души не чаяли в своей Марии и вместе с счастьем решили приумножить и доход, став крупными землевладельцами. Шарлотта и с радостью, и со слезами вспоминала «золотые двадцатые», ведь они были таковыми не только для семьи Шифферов, но и для всей Германии, пока к власти не пришел Гитлер… Несчастья оказались внезапными и, как всегда бывали, большими: Бруно Шиффер тяжко заболел и вскоре оставил свою семью. Шарлотта, оставшаяся одна, — взрослая Мария уже вышла замуж и уехала в Россию — хоть была и подавлена, но не сломлена, ведь у нее оставалось какое-то имущество от мужа, однако потом наступили гитлеровские упразднения землевладельцев, и у Шарлотты остался один лишь дом. Существуя на мелкие крохи, единственная Шиффер уже свыклась с бедствующим положением и могла бы так протянуть еще достаточно, пока не наступила война. Шарлотта не приняла режим того, кто отобрал у нее все и ее отправили в один из исправительных — только для немцев — лагерей, а потом все эти лагеря превратились в концентрационные и больше не существовало разницы между строптивыми немцами или, например, славянами. После всех измученных лет, постаревшая и уставшая Шарлотта вернулась в свой разрушенный дом и ждала весточки от дочери. После долгого молчания, отчаявшаяся Шарлотта и не мечтала вновь увидеть родной почерк, однако письмо от Марии все же пришло и какой же радостью было узнать, что и Анна вместе с ней, и тоже жива! Шарлотта вспоминала, когда в последний раз видела внучку и той, кажется, было около девяти… Увидев письмо дочери и внучки, Шарлотта впервые за всю свою жизнь заплакала. — Твоя мама, верно, уже лучше говорит по-русски? Твой отец ее научил? — спросила Шарлотта, когда они проходили мимо чистых улиц. Анна пожелала немного пройтись по Йене и была крайне удивлена, обнаружив, совершенно нетронутый войной, город. Витрины в магазинах пестрили то бакалейными изделиями, то мясными вырезками, и Анна, совсем потерявшись, постоянно отставала от бабушки, засматриваясь на них. — Удивлена? — улыбнулась Шарлотта, когда увидела округлившееся глаза внучки. — Да, здесь будто и не было войны, а все потому, что Йена — самый скучный город в Германии! Скучнее не найти! — Ты судишь по Берлину или по Лихтенбургу?* Шарлотта невесело улыбнулась. — Да, ты права, дорогая. И там, и там… совершенно нечеловеческие условия! Немцы вынуждены были бежать из своего дома из-за того, что не стали присягать тому самодуру! — Почему ты не сбежала, ведь ты же могла? — Почему я должна бежать из своего дома? Из-за этого фанатика? Ну уж нет! — По крайней мере, ты бы не попала в концлагерь! — А что изменилось бы, сбеги я в Европу? Там, как и здесь, в Германии, на непокорных немцев смотрят с невероятным подозрением… раз немец — значит, фашист! Уж лучше дома и что, что в лагерях… — горько закончила Шарлотта. Анна заключила больше не спрашивать, выбирая тактику общения с бабушкой, что и с мамой — решение только насущных вопросов. — Пойдем, моя дорогая, — ласково позвала Шарлотта, — а то твоя бабушка не так молода, как ты. Но Анна уже не слушала. Присмотревшись в витрину, она заметила как голубые глаза наблюдают за ней; эти глаза она не могла спутать ни с какими другими. У нее перехватило дыхание, и она быстро обернулась, но на улице никого не было и в отражении витрины — теперь тоже. — Это невозможно… — прошептала она себе под нос, — верно, показалось. — Что ты говоришь, дорогая? — Шарлотта подходила к ней. — Ничего. Пойдем отсюда.

***

Пансионат представлял из себя пятиэтажный коттедж, который требовал ремонта; безусловно, жить там было можно, однако до грандиозных планов Шарлотты было еще далеко. Жильцов было немного, всего около семи человек и то половина из них задерживали выплаты, однако Шарлотта всегда знала, что с такими делать; пару человек прислуги, ей все же удалось найти, однако она чувствовала, что это ненадолго, хоть те и уверяли, что хотят работать. В бухгалтерии была неразбериха, и Анна понимала, что работы здесь, как минимум, на неделю безвылазного труда и сна на пять часов. Однако это ее не пугало, а скорее, даже раззадоривало, да и, в конце концов, Анна желала помочь бабушке. — Главное, во всем этом разобраться… — говорила Шарлотта, усаживая Анну за стол в кабинете, — до приезда одного вкладчика. — Какого вкладчика? — Анна откинулась на стуле. — Который хочет вложить деньги в наш пансионат и немалые деньги! Как раз и ремонт сделаем, и это место не будут обходить порядочные люди! Главное, показать ему, что в бухгалтерии все в порядке и с нами можно иметь дело! Анна ласково улыбнулась, заметив, вопрошающий взгляд бабушки. — Я все сделаю, и этот вкладчик будет доволен. Кстати, как его зовут? Шарлотта задумалась. — Как-то… и не помню. Кажется, Ягер.