Выше облаков

      Рисовые поля сопровождают мальчишку лет шести всю дорогу от маленького магазинчика около подножия холма до самой деревни. Дорога неровная, каменистая, от проезжающих мимо телег поднимается пыль и летит в его сторону. Чонгук останавливается, не отпуская руку бабушки, и кулаком трёт глаза.       — Бабуль, а мы можем попросить этого дядю подвезти нас?       Солнце в зените нещадно печёт песочную кожу Чонгука, он хлопает себя по голове — тёмные волосы нагрелись.       — У меня голова горячая уже, в обморок упаду.       — Чонгук-а, ты же сам отказался панамку надевать, — хихикнула она, сильнее сжимая его руку. — Тем более идти тут чуть-чуть осталось.       — Ага, чуть-чуть, как же, — дует губы Чонгук. — Мы всё утро ходим туда-сюда, туда-сюда. Я уже устал и кушать хочу.       Бабушка смеётся, хватаясь поудобнее за тяжёлую сумку.       — Как же ты будешь в школу ходить, если прогулка до магазина тебя так вымотала?       — Школа ближе.       Чонгук вздыхает, пиная небольшой камушек, и покорно идёт рядом. Через несколько дней он пойдёт в первый класс младшей школы и заведёт много новых друзей, а некоторых соседских мальчиков он и так знает. Но на душе всё равно как-то тяжело. Грустно от того, что придётся уехать от бабушки, что реже будет проводить каникулы здесь, в долине — в небольшой деревушке на склоне одного из холмов. Население в ней небольшое, в основном все занимаются рисоводством, а те, кто живут ниже, умудряются спускаться к реке и ловить рыбу.       Можно увидеть коров и рыжих быков, Чонгуку даже гладить их разрешали, вот только он не рвался протягивать руки к огромным животным. Погода тёплая, но по ночам и ветра холодные завывают, зато утром свежо. Он с радостью просыпается, идёт помогать бабушке и, горделиво задрав подбородок, слушает её похвалу.       Протяжно и лениво мяукает серый кот на скамейке возле небольшого одноэтажного дома. На деревянной ограде висят сухотравные пучки, перевязанные толстой нитью, и пахнут горько, но приятно. Навстречу идёт мужчина в растянутой футболке и шлёпках, на шее болтается соломенная шляпа. Он останавливается и завязывает разговор с бабушкой, а Чонгуку остаётся лишь ходить из стороны в сторону и иногда незаметно дёргать её, напоминая, что они идут домой кушать.       Чонгук крутится, не находя себе места, рассматривает кошек и деревья с цветными ленточками, за которыми виднеются пушистые облака. Он поднимает голову, щурясь от яркого солнца, и замечает, что одно облако похоже на рыбу, а другое — на дракона, третье непонятной массой растекается по голубому небу куда-то вдаль. Оставшуюся дорогу Чонгук идёт, не опуская головы, продолжая находить причудливые образы.       — Бабуль, — неожиданно начинает он и чуть не спотыкается. — А откуда облака берутся?       Она задумчиво поднимает брови, открывая калитку перед Чонгуком.       — Обещаешь никому не рассказывать? — спрашивает как-то хитро бабушка, что совсем на неё не похоже.       Это взбадривает Чонгука, и он начинает часто кивать, внимательно уставившись на бабушку.       — Облака рождаются в горах, а их Создатель очень кропотливо придаёт им образы всего на свете в надежде, что его старания кто-нибудь заметит.       — Я заметил! — весело восклицает он, заходя в дом.       — Значит, Создатель не зря старается.       Чонгук помогает разобрать сумку и распихать всё по местам. А пока бабушка готовит обед, он, прихватив альбом с карандашами, пристраивается в комнате на полу около небольшого окна. Чонгук уверен, что Создатель вложил много сил, чтобы создать облака. Ведь ни одно не повторяется — все уникальны, как люди. Выбирая карандаш покрасивее, он вырисовывает мягкие формы. Рисует он хорошо для своего возраста. Мама с папой обещали отдать его в художественную школу, как только он освоится в обычной.       «Наверное, он будет рад увидеть эти рисунки», — думает Чонгук и с ещё бо́льшим старанием продолжает, полностью уверенный, что отнесёт рисунки Создателю. Он считает необходимым рассказать, как сильно ему нравятся его работы. Ведь так важно знать, что твои старания замечают и ценят.       За стеклом всё так же проплывают облака, а Чонгук старается запечатлеть каждое из них на бумаге, подмечая, на сколько они похожи на сахарную вату.       «Облака, наверное, вкусные», — решает он, ведь они так далеко, что невозможно дотянуться, как до сладостей, которые всегда лежат на верхней полке. Он знает, где бабушка их прячет, но слишком маленький, и даже если на стул встанет, рост не позволяет достать. Значит, так и с облаками работает, почему бы и нет?       Одно за другим они уносятся на юг, Чонгук так и не смог нарисовать их все. Перебирая стопку листов, он улыбается сам себе, довольный проделанной работой, и бежит обедать.       — Бабуль, можно я погулять схожу? — пережёвывая рис, спрашивает он, а крошки во все стороны летят.       — Не говори с набитым ртом, — замечает она и вытирает губы внука. — Конечно, иди, но не далеко. Из деревни не выходи и возвращайся до заката.       Чонгук послушный мальчик, про таких говорят: «Ангел, а не ребёнок». Не терялся никогда, не убегал, безоговорочно слушался старших, а истерики его никогда не накрывали.       Отодвинув тарелку, он благодарит за еду и бежит в комнату собирать рисунки. Всё в то же окно смотрит на горы и еле заметную тропу меж высоких лиственных деревьев. Чонгук никогда не ослушивался бабушку, она всегда верила ему. Если говорил, что пойдёт к соседям с кошками играть, то шёл к ним. Говорил, что на рисовые поля, — бежал туда и обратно, не сворачивая ни на шаг. Сейчас же он неуверенно мнётся с рисунками в руках, поглядывая то на дверь, то на горную тропу.       Бабушка сказала, что Создатель в горах живёт, а это единственный способ туда попасть. Если побежит, то успеет отдать рисунки и вернётся домой до того, как солнце сядет, а если прям очень повезёт, то и поужинать с бабушкой успеет.       Из шкафа Чонгук достаёт рюкзачок и складывает в него альбом. Сбоку засовывает бутылку воды, а в передний кармашек немного конфет на случай, если проголодается и поделится с Создателем. Сандалии меняет на кроссовки, чтобы было удобнее подниматься, а на голову надевает панамку, которую так не любит.       — Я ушёл! — кричит он напоследок, закрывая дверь.

***

      Лоб покрывается испариной, а коленки сжигает солнце. Со всех сторон раздаётся стрекотание цикад, а в густых лесах — пение птиц. Извилистая тропа лентой вьётся вокруг горы, ведёт Чонгука всё дальше и выше. С каждым шагом кажется, что он приближается к солнцу: руку протяни — и вот оно, жжётся.       Чонгук смахивает пот рукой, делает глоток воды и плетётся дальше. Чем больше он думает о Создателе, тем увереннее идёт, но через какое-то время всё равно опускает руки и замедляется. Сомневаться начинает — а дойдёт ли он вообще? Боится, что бабушка узнает о его уходе из деревни. Не уверен, что вернётся до заката.       Присев на сухое дерево в теньке, он вытягивает ноги и расслабленно выдыхает, зачёсывая под панаму тёмные волосы. Они уже успели стать влажными и теперь походят на пучок соломы после дождя, в котором пальцы путаются. Чонгук устал, небольшой отдых не помешает.       Он разворачивает конфетки и закидывает в рот, а фантики комкает и в рюкзачок складывает. Сколько бы ни прожил в горах, каждый раз подмечает новые красоты: бабочку с разными крыльями, яркую птичку или сверкающую в лучах паутинку, словно со страниц книги. За густой листвой почти не видно облаков, лишь обрывки неба. Ветер колышет раскидистые ветки, отчего те становятся похожими на водную гладь. Совсем недавно Чонгук купался в речке и искупается ещё раз перед отъездом.       — Ты чего тут сидишь? Неужто потерялся?       Чонгук опускает голову. Напротив стоит мужчина в грязной одежде, его кожа смуглая, загорелая, за спиной висит большая корзина — в ней бы Чонгук весь поместился.       — Нет, я иду к тому, кто облака делает, — уверенно отвечает он.       — О-о-о, — протяжно усмехается тот. — Тут его явно нет.       — Бабушка сказала, что он там.       Чонгук хмурит брови и сжимает лямки рюкзака.       — Бабушка твоя пошутила, видимо. Там только лес с дикими зверями. — Мужчина вытирает руки о майку и подходит ближе. — Ты из этой деревни? Давай я тебя провожу, негоже детям одним в таких опасных местах гулять.       Поджав губы, Чонгук подскакивает с бревна и громко тараторит:       — Я не гуляю! Я иду к Создателю облаков!       Пока мужчина думает, что делать с упрямым ребенком, Чонгук срывается с места и бежит дальше — вверх. Оглядывается, когда уже скрывается за поворотом. Тяжело дышит, оперевшись руками о коленки, и хватает воздух ртом, как рыба.       Футболка пропиталась потом, от панамки только жарче становится, но он всё равно не снимает её — не хочет солнечный удар получить.       Сколько он идёт уже — непонятно. Телефона у него нет, часов — тоже. Да и откуда это всё может быть у ребёнка? По солнцу время он не умеет определять. Может быть, час прошёл, а может, и два, или даже больше. Когда Чонгук сглатывает слюну, он замечает, что у него уже начинает закладывать уши. Сначала пугается, но быстро от этого ощущения избавляется и идёт дальше. Гора становится круче, идти тяжелее. Всё идёт к тому, что скоро он на вершине окажется.       Ноги не двигаются, болтаются, как варёные макароны, руки покалывает. У Чонгука кожа не белая, но солнышко всё равно её не любит — сразу обжигает. А перед глазами фиолетовые мушки летают и обзор закрывают.       «Не к добру это», — думает он и замедляет шаг.       Тело не слушается. Чонгук совсем останавливается и сворачивает в тень. Прислоняется к стволу дерева, сползает вниз и закрывает лицо панамкой. Во рту сухо, а руки пронзают ледяные иголочки. Он обмахивается, но создаваемого ветра крайне мало. Глаза закрываются, и Чонгук больше не может их открыть.

***

      Тёмный лес — первое, что он видит. В траве позади всё ещё стрекочут цикады, а деревья как-то угрожающе шуршат. Чонгук оглядывается по сторонам. Тело сковывает страх, он снова судорожно оглядывается и поднимается с земли. Больше нет всё сжигающего солнца, прохладный ветерок высушил волосы и пропитанные потом шорты и футболку. Прохлада приятно ласкает кожу, но в душе поднимается паника, когда Чонгук осознаёт, что потерялся.       Тропа совсем не выглядит дружелюбно. Чонгук топчется на месте, жмётся и хватается за рюкзак, как за спасательный круг. Смотрит направо — всепоглощающая чернота, налево — слабо освещённая лунным светом дорога вверх. Он отрывисто вздыхает и проглатывает комок страха. Бабушка его убьёт, но и вернуться он не может — страшно, тем более до вершины рукой подать. Чонгук собирает все силы и продолжает идти. Потом объяснит бабушке, что случилось, и достойно понесёт наказание. Вот только если родителям расскажет, то ему точно несдобровать — под домашний арест посадят.       Чонгук не трус, но одному ночью бродить страшно. С одной стороны — лес с дикими животными, которые, Чонгук уверен, не прочь им полакомиться, а с другой, за рядом деревьев, — крутой обрыв. Туда он даже заглядывать не хочет: от высоты ноги подкашиваются и голова кружится. В траве раздаётся шуршание, Чонгук ускоряет шаг, почти бежит куда-то. Сам не знает, куда приведёт его тропа.       «А как я узнаю Создателя?» — думает он вскользь будоражащих его фантазий. Потом решит, главное — выбраться из леса.       Деревья становятся всё реже, а каменную тропу серебрит свет луны. Наконец-то осталось совсем чуть-чуть. Слабо доносится овечье блеяние. Чонгук, приободрившись, увереннее идёт вперёд, а на уставшем лице появляется счастливая улыбка. Там должны быть люди!       Вода в бутылке закончилась, в кармашке осталась всего пара конфет. Лес закончился, и Чонгук ненадолго останавливается, удивлённо вытаращив глаза на огромное поле и маленький дом с соломенной крышей около скалистого обрыва. Возле ветвистого старого дерева блеснул тёплый свет фонаря. Пушистые овцы тёмными тучками застыли, затерявшись среди невысокой травы, изредка кто-то неуклюже бил копытцем и блеял.       «Может, овечкам тоже кошмары снятся», — решает он для себя и идёт дальше тихо-тихо, чтобы не потревожить их сон.       Чонгук осматривается, как в музее. Замечает скалистые горы, которые так бережно укрыты лесом-одеялом, петляющие дороги, скрытые от посторонних глаз и известные только местным жителям. А дальше, где чёрное небо ласкает остроконечные хребты, раскинулись снега, светящиеся в лунном свете. Чонгук оглядывается, стараясь запомнить каждую высокую ель, яркую звезду. То повеет ароматом свежести и хвои, то прелой травы, земли и сладковатых цветов. А небо! Он никогда не видел его так близко. В него хочется нырнуть, как в океан, где вместо рыб плещутся звёзды, а вместо кораблей — созвездия.       Он не заметил, как навстречу выбежал большой белый пёс. В длинной шерсти застряли травинки, а глаза-бусинки чёрные, как угольки на снегу. Чонгук немного опешил, воскликнув от неожиданности. Собака обнюхала его со всех сторон, обслюнявила руки, когда всё же решила, что он не представляет угрозы.       — Ну что ты делаешь? — Чонгук жмётся, когда пёс добирается до его щёк, и тихо смеётся.       Его шерсть ухоженная, гладкая и мягкая. Видно невооружённым глазом, что за ним хорошо следят.       — А где твой хозяин?       Чонгук вертит головой, но не может никого разглядеть. Пёс лает и бежит в сторону дома, останавливается через каждые десять метров и ждёт его.       — Ладно, я пойду за тобой.       И он идёт, полный уверенности, мимо спящих овец.       Рядом с домом пёс садится и тихо лает куда-то в сторону дерева. Чонгук присматривается. На массивной ветке висят самодельные качели, рядом мошки и мотыльки кружат около горящего фонаря. На самом краю, свесив ноги, сидит парень, задрав голову, а рядом лежит гора шерсти, из которой тот изредка берёт по кусочку и что-то делает.       Чонгук подходит ближе, парень его не замечает. Неловко откашливается, привлекая внимание, и это срабатывает. Незнакомец неторопливо поворачивается, любопытно наклонив голову, рассматривает Чонгука и подзывает к себе.       — З-здравствуйте, — неуверенно говорит Чонгук и кланяется.       — Сегодня волшебная ночь, не правда ли?       Чонгук подходит ближе, заглядывая незнакомцу в лицо, а тот как-то грустно улыбается, перебирая в руках шерсть.       — Угу, красивая.       — Как же ты забрёл в это место? Заблудился?       — Нет, я ищу Создателя облаков. Бабушка сказала, что он в горах живёт.       — Видимо, у тебя очень мудрая бабушка, — лениво тянет незнакомец.       — Да, она мне много историй рассказывает и учит всему. А ещё она на все вопросы ответы знает! — Чонгук воодушевленно машет руками и смотрит на парня. — Вы здесь один живёте?       — Нет, — сразу же отвечает тот и указывает на пса около дома. — Его Альфа зовут.       — Он меня всего обслюнявил.       Парень заливается смехом и впервые смотрит Чонгуку в глаза.       — Да, есть за ним такая особенность — слюнявить всё, что нравится. Как тебя зовут?       — Чонгук, а вас как?       — Тэхён.       Между ними повисает тягучая и неловкая пауза, хотя такой она кажется только Чонгуку. Тэхён отстранённо смотрит вдаль, болтая ногами.       — Так зачем ты меня искал?       — Вас?! — удивлённо вскрикивает Чонгук. — Вы облака делаете?       — Я, — кивает Тэхён и в подтверждение своих слов одной рукой отщипывает большой кусок шерсти, а другой достаёт острую деревянную иглу. Тычет ею в комок, придавая тонким нитям только ему известные изгибы.       Чонгук смотрит, не смея даже моргнуть, настолько Тэхён умело ею орудует. Постепенно комок приобретает форму: маленький круглый хвостик, длинные уши.       — Зайчик! — восторженно кричит Чонгук. — Это зайчик!       — Здорово получилось, согласен?       Тэхён доволен своей работой. Поднимает зайчика в небо и вертит с разных сторон, а в ответ слышит утвердительное мычание. На его холме не бывает гостей. Он всегда один, всегда за работой. Верный друг и помощник — Альфа — скрашивает однообразные будни и по утрам будит. Сгоняет овец и следит за порядком, пока Тэхён, отчаянный создатель, творит. На длинных пальцах мозоли, на их подушечках — шрамы-точки. Сколько лет он делает облака, сколько столетий? Его холм вне времени, далёк от суеты городов, которых он никогда даже не видел. Райский уголок — клетка без выхода, где он заперт навечно и пригвождён к работе.       Мальчишка стал его первым гостем. Да ещё и не случайным, а который искал его. Только с какой целью — непонятно, но Тэхёну и без этого приятно. Он подбрасывает шерстяного зайца, ловит и, замахнувшись, кидает в обрыв. Испуганные большие глаза Чонгука забавляют, на оленьи похожи. Зайчик, как попкорн, взрывается и пушистым облаком поднимается в небо.       — Вау, — раскрыв рот, ахает Чонгук. — Вот это да. Так ты и вправду Создатель!       — Я никогда не вру.       Чонгук нагло садится рядом и расстёгивает рюкзак. Тэхён незаметно отодвигается — не привык к гостям.       — Я видел облака, которые ты сделал. Я их все нарисовал. — Чонгук достаёт альбомчик с немного волнистыми краями листов и протягивает его ему. — Вот, это тебе.       Тэхён с подозрением принимает его и поглядывает на Чонгука.       «Странный он», — подмечает он и перелистывает страницы.       Уже на первом рисунке Тэхён застопорился, увидев облако в форме лошади, которое кропотливо делал, добиваясь нужной формы. А вот сердечко, которое сделал, потому что было лень долго думать, вот дельфин, кусочек торта. Вдруг на душе так тепло становится, он обводит контур красного карандаша и почти незаметно улыбается уголками губ. Детские рисунки пропитаны искренностью, которой ему так не хватало. Тэхён знает, что люди вечно заняты, никогда не смотрят на облака, а от того и кажется, что он вкладывает силы впустую — всё равно никто не заметит. От этого временами бывает грустно, но теперь он знает, что есть те, кто замечают, те, кто знают о нём, а значит, он не зря старается.       — Спасибо, — слишком тихо шепчет он.       — Простите, что вы сказали?       — Тебе домой не надо? — сразу переводит тему Тэхён, не желая раскисать перед гостем. Пусть и ребёнок, а всё равно не хочет превращаться в растаявшее мороженое.       — Надо, но… — Чонгук опускает голову, перебирая пальцы. — Я не уверен, что найду дорогу ночью.       — Тогда оставайся до утра.       — А можно?       — Конечно.       «Тем более последний раз ты здесь», — не решается он сказать вслух.       — А можем еще облачко сделать?       Чонгук поднимается и подходит к горе шерсти, которая выше его в два раза. Кажется настолько мягкой, что хочется прямо с разбега в неё нырнуть.       — Сегодня слишком красивое небо, чтоб закрывать его, — задумчиво тянет Тэхён, прижимая коленки к груди. — Завтра должен быть дождь.       — А вы подождёте, пока я до дома добегу? Ну, чтоб не промокнуть.       — Подожду.       Тэхён ещё долго сидит на краю обрыва, а Чонгук с позволения обследует территорию. На качелях качается, с Альфой играет, успевает упасть и содрать коленки до крови, но настолько возбуждён, что не обращает на это внимания. А на небе всё равно появляются облака: Тэхён хочет напоследок показать неугомонному мальчишке, как они из шерсти появляются. И Чонгук смотрит. Смотрит, как на восьмое чудо света, не только на облака, но и на Тэхёна, который кажется грустным.       Очередной порыв ветра сдувает со лба белые пряди волос, а в голубых глазах вот-вот появятся слёзы.       — Тебе одиноко здесь?       — Иногда бывает.       — Я к тебе чаще приходить буду и рисунки приносить. Ещё могу бабушкину еду принести, она вкусно готовит. Ты умеешь на велосипеде кататься?       Тэхён вертит головой.       — Я тоже нет, но как только научусь, то обязательно научу и тебя. Будем вместе ездить, а ещё…       — Чонгук, — перебивает его Тэхён, чувствуя, как к горлу поднимается противный комок. — Пора спать.       Зародившийся тёплый огонёк в его сердце медленно начинает потухать, а обещания Чонгука режут, как ножом по голой коже. Знает же Тэхён, что это первая и последняя встреча. Может быть, он даже единственный, с кем Тэхён общается. Эти рисунки… Дороже всего. И восторженный детский взгляд он вряд ли когда-нибудь забудет.       Он укладывает Чонгука в кровать, подтыкает одеяло по бокам и закрывает окно, через которое в дом пробирается свет фонаря.       — Всё, спи. — Тэхён гладит его по волосам, очерчивая пухлые щёки.       — Бабушка мне сказки перед сном рассказывала.       — Но я не знаю сказок.       — Жалко. — Чонгук обиженно дует губы и удобнее устраивается. — Тогда спокойной ночи, Тэхён.       — Спокойной ночи, — желает он напоследок и выходит на улицу.

***

      Солнце снова в зените. Овцы толпятся около Тэхёна, орудующего ножницами, а Альфа бегает вокруг, собирая их в кучу.       Чонгук неспешно пробирается между пушистыми боками овец и трёт ещё сонные глаза.       — Доброе утро! Готов домой идти?       Тэхён воодушевлённо машет ему рукой, подзывая к себе, и кажется, от вчерашней грусти не осталось и следа.       — Готов!       Чонгук подбегает, отодвигает овечку и просит Тэхёна нагнуться, что тот и делает, а в ответ получает крепкие объятия, в которых стоит, как статуя, подняв руки.       — До завтра, Тэхён!       Чонгук жмётся сильнее, с остервенелым желанием задушить нового друга. В бок уже толкают возмущённые овцы, а он не хочет отпускать Тэхёна из объятий.       — Спасибо, что переночевать разрешил. — Чонгук смотрит на него снизу вверх. — А ты сам на облачко похож.       — Я-я? — смущённо спрашивает Тэхён, зачёсывая белую шевелюру.       — Ты, ты. Красивый очень.       Тэхён краснеет и отодвигает мальчишку от себя.       — Всё, иди домой.       Оглядываясь, Чонгук бежит по тропинке всё дальше и дальше от дома, иногда машет и широко улыбается. А Тэхён провожает его грустным взглядом, сильнее сжимая ножницы.       — До завтра, Чонгук, — холодно произносит он, понимая, что ни завтра, ни послезавтра тот не придёт.       От улыбки, которая не сползала с лица всю ночь, не осталось и следа. Снова одиночество и ежедневная рутина, но теперь Тэхён знает, что где-то там, в городе, живёт Чонгук, который смотрит на его облака и рисует их.       Тропинка очень быстро заканчивается, Чонгук даже не заметил, как оказался на окраине деревни, где снуют туда-сюда обеспокоенные люди. Они перешёптываются о чём-то и смотрят по сторонам.       — Вот он! — кричит один из них, указывая на Чонгука.       — Тебя бабушка всю ночь искала, деревню на уши поставила, — говорит пожилая женщина.       Его окружает толпа, и каждый норовит прочитать нотации и отчитать за плохое поведение, а у Чонгука ноги к земле приросли от страха и разбушевавшихся нервов. Ему точно не спастись от гнева бабушки. Он пробирается сквозь толпу и со всех ног несётся домой, только пыль из-под кроссовок летит. Собаки лают на него, кошки разбегаются в разные стороны и прячутся под лавками. Краем глаза он замечает, как в него тыкают пальцем, кричат: «Вот он где!» и «Нашёлся, оборванец!». Чонгуку не по себе от этого, он понимает, что сильно расстроил бабушку, даже напугал, но не ожидал, что она всю деревню взбаламутит.       Около забора стоит знакомая чёрная машина.       — Бабуля! — кричит он, забегая в калитку и запрыгивая на порог дома.       В коридоре стоят две лишние пары обуви. Чонгук заходит в гостиную и так и остаётся стоять в проёме.       — Где ты был?! — разгневанно спрашивает мама, поднимаясь со стула.       — Чонгук, мы тебя разве так воспитывали?       Папа выпрямляется. От его взгляда становится тяжело и морально, и физически. Чонгук виновато опускает голову и поджимает губы, а на глаза наворачиваются слёзы.       — Чонгук-а, боже, ты жив!       Бабушка прижимает его к груди, Чонгук слышит, как быстро бьётся её сердце.       — Простите меня, — шепчет он, смахивая слёзы с глаз. — Я больше так не буду.       С каждым словом истерика набирает обороты. Родительская строгость пропадает, мама, кажется, тоже вот-вот заплачет. Папа облегчённо выдыхает и садится на корточки рядом с сыном.       — Ты понимаешь, что плохо поступил? Бабушка испугалась, сразу нам позвонила. Мама чуть в обморок не упала, когда узнала, что ты сбежал.       — Понимаю. — Чонгук шмыгает покрасневшим носом. — Я хотел вернуться до заката, но не успел. Пришлось у Тэхёна переночевать.       — Тэхёна? — настораживается отец. — Кто это?       — Мой друг. Он на холме живёт и облака делает.       Родители переглядываются, но ничего не говорят, лишь бабушка мотает головой, прикладывая платочек к дрожащим губам, видимо, чувствуя свою вину.       До завтра решают не ждать и забрать Чонгука в город сегодня же. Пока мама собирает вещи, Чонгук рассказывает, как поднимался в гору, как упал в обморок и как увидел пастуха — Тэхёна. Но как бы взрослые ни старались убедить его в не существовании его нового друга, он всё равно настаивал на своём, причём очень даже уверенно, что не могло не беспокоить.       Они сажают плачущего в три ручья Чонгука на заднее сиденье и уезжают, когда нет ещё и двенадцати, не обращая внимания на его детские мольбы подождать хотя бы до вечера, ведь там, на краю обрыва, его ждёт Тэхён.       Тэхён не питает надежд. Сгребая шерсть в кучу, он вспоминает образ мальчишки и быстро орудует иглой в руках. Появляется шерстяная фигурка Чонгука, а потом она отправляется далеко-далеко в небо — к другим облакам. Альфа спит на коврике около кровати и небольшого столика, где лежат альбом и две конфетки.

***

      Если долго глядеть на вечерние облака, что несутся непонятно откуда и неведомо куда, начинает казаться, будто и тебя самого уносит куда-то на край света. На этом краю Чонгук и хотел оказаться, запрыгивая в попутку какого-то незнакомого фермера. За окном мелькают низенькие, заросшие дома. Они кажутся знакомыми и одновременно нет. Какими-то чужими, заброшенными, хотя люди на полях трудятся.       Двадцать лет прошло с его последнего визита к бабушке. Городская рутина захватила его с головой и отпустила, только когда он получил в руки диплом об окончании университета. Каникулы проводил в походах с родителями или изучая закоулки города с друзьями. Папа даже не заикался о том, чтобы привозить его сюда, а мама тактично переводила разговор в другое русло.       Когда на очередном уроке затронули тему облаков, Чонгук сразу вспомнил про Тэхёна и рассказал всё как на духу, но одноклассники только посмеялись и покрутили пальцем у виска. Учительница рассказала эту историю родителям, которые слышали её не один раз. После этого Чонгук поздно вечером подслушал разговор мамы и папы, где они решали, нужен ли ему психолог или нет. Тогда-то он и смекнул, что про Тэхёна лучше молчать, да и ведь это так волнительно — хранить огромный секрет от всего мира. Чонгук его пронёс через всю жизнь: через первую проваленную контрольную, горькую сигарету за школой и первый поцелуй на выпускном, когда образ беловолосого пастуха всплыл особенно ярко из его подсознания. С тех пор он занимает главенствующую позицию.       Возвращаясь с учёбы или тренировки, Чонгук обязательно останавливался на мосту над оживлённой магистралью и скучающе смотрел на небо, выискивая что-то, что подскажет: «Чонгук, я помню тебя». Но ничего подобного не было, или он плохо смотрел, а может, просто не в то время и не в то место приходил, а из художественной школы вообще ночью возвращался. Там уже не до облаков было. Но просиженные на табурете часы, дни, года не прошли зря. Его первая выставка была незабываема, даже именитые художники признали талант и старания новоиспечённого пейзажиста, не без восхищения подмечая, как трепетно и детально прорисованы облака. Лёгкость давалась ему с большим трудом.       «Как Айвазовский, сделав набросок на клочке бумаги, не отходил от полотна, пока не выскажется кистью, так и Чон Чонгук не смел оторвать глаз от работы, пока последнее воспоминание о проплывающих облаках не будет увековечено на холсте», — это он подслушал у известного критика, которому, казалось, невозможно угодить, но он угодил.       Теперь эта картина, завернутая в газету и перемотанная скотчем, лежит рядом на соседнем сиденье. В ногах — походный рюкзак, а в руке — телефон с открытой перепиской с матерью. Чонгук не может подобрать правильных слов, стирая сообщение за сообщением, но в итоге коротко излагает:       «Я нашёл место, где буду счастлив. Передай папе и бабушке, что я люблю их. На сообщение не отвечай — все равно не прочитаю. Не ищи и не скучай, просто знай, что я нашёл человека, ради которого проделал весь этот путь. Люблю тебя. Пока».       Сухо, без эмоций. Так он и хотел — просто уйти далеко, без лишних вопросов, без слёз и соплей, тягостных отговоров и криков. Нажав кнопку «Отправить», Чонгук наконец-то чувствует спокойствие. Он всё отпустил. Теперь у него за спиной ничего нет, и даже протянутых рук, которые всеми силами стараются его удержать.       Отдав мужчине все деньги — всё равно они больше ему не нужны, он закидывает на спину рюкзак, а под мышку засовывает картину и, придерживая снизу, идёт по знакомой тропке. Слева — густой лес, а справа — крутой склон. Небо розовеет в закатном солнце, начинают появляться первые звёзды, блёклая луна кажется почти прозрачной.       Чонгук поднимается выше, сглатывает, когда закладывает уши, но даже не думает останавливаться. Уверенно, шёпотом напевая какую-то песенку из рекламы, поднимается выше. И вот доносится знакомое блеяние овец. Чонгук расплывается в улыбке и срывается на бег.       На поляне трава золотом переливается, а овцы неуклюже снуют из стороны в сторону, ищут место и готовятся ко сну. Белая шерсть отражает розово-оранжевое небо, и от этого она ещё больше похожа на сахарную вату. Поправив лямки на рюкзаке, он идёт дальше, а навстречу, как дежавю, бежит Альфа. Расправив руки и присев, Чонгук принимает пса в объятия и энергично чешет ему бока.       — Привет, так давно не виделись, а ты помнишь меня.       В ответ — громкий лай.       — А хозяин твой помнит?       Но Альфа молчит. Чонгук решает, что умный пёс просто не понял вопроса. Поглаживая его за ухом, он поднимается и высматривает силуэт Тэхёна, который всё так же неизменно сидит на краю обрыва под деревом, рядом с кучей шерсти. Чонгук ненадолго останавливается, прислонившись плечом к стене дома. Тэхён не изменился: всё та же льняная футболка с рукавами до локтей, широкие серые штаны и белые волосы, спадающие на лоб.       Вечно молод, вечно одинок.       Так странно. Для Чонгука прошло двадцать лет. Он менялся как внешне, так и внутренне. Красил волосы в разные цвета, удачно пережил пубертат. Любил, разочаровывался в людях, терял и находил друзей. Перебарывал страхи и обретал новые — так боязнь темноты сменилась на панический страх опоздать на автобус. Чонгук видел глубокие моря и замёрзшие реки, летние фестивали в Японии и цветение сакуры. Ходил в традиционной одежде с друзьями и прикалывался над ними. Сбегал с уроков, покупал дешёвые жвачки и пытался выцарапать звёздочку из куска карамели. Вроде бы такие мелочи, а делал ли Тэхён их? Как он здесь оказался? По своей ли воле? У Чонгука было очень много времени, чтобы придумать вопросы, хоть он и не был уверен, что сможет их задать.       Он скидывает сумку с картиной и подкрадывается к Тэхёну, аккуратно переваливаясь с пятки на мысок, и закрывает ему глаза ладонями.       — Угадай кто, — тихо шепчет Чонгук на ухо, вызывая у Тэхёна мурашки по всему телу от неожиданности.       Тэхён хватается длинными пальцами за руки Чонгука и тянет их вниз.       — Так нечестно, — тянет он и сопротивляется напору — как оказалось, это совершенно не составляет труда. — Ты должен угадать моё имя. Я твоё помню, а ты моё?       Между ними повисает пауза, за которую Чонгук уже успевает расстроиться. Неужели всё-таки забыл?       — Ч-Чонгук? — неуверенно предполагает Тэхён и опускает податливые чужие руки.       Мужчину позади себя он не узнаёт. Отросшие тёмные волосы заплетены в хвост, чтобы не спадали, высокие точёные скулы и небольшой шрам на щеке. А глаза оленьи, любопытные, но не наивные. Разве он мог их забыть?       — Думал, ты забыл меня.       Чонгук садится рядом.       — Только ты мне мешаешь работать, — отмахивается Тэхён и отворачивается к закату.       — Разве? А мне показалось, ты рад меня видеть.       — Вот именно, что показалось.       На хмуром лице вновь расцветает улыбка, хоть он и старается это скрыть. Странно, но рядом с Чонгуком хочется улыбаться. Что сейчас, что десятилетия ранее.       — Не скромничай.       Чонгук двигается ближе, свесив ноги с обрыва, а сзади тихо поскуливает Альфа и просит внимания, но сейчас оно полностью приковано к грустному создателю облаков.       — Прости, что не пришёл раньше.       — Я не обижаюсь.       — Обижаешься, видно же.       — Нет, — противится Тэхён, даже зная, что Чонгук прав.       Не питал надежд, не жил мечтами и тягостными ожиданиями, но всё равно где-то глубоко в душе ему хотелось, чтобы неугомонный мальчишка пришёл и нарушил его вечный покой.       — В этот раз надолго?       — Навсегда, — решительно отвечает Чонгук.       — «Навсегда» — это слишком долго, а в месте, где время не властно, вечность увеличивается примерно раза в два.       — Мне всё равно. Вместе не так скучно, можем её немного сократить.       — Это безумно глупо.       — Ну и что. «Глупость» не всегда равно «плохо».       — Тебя будут искать, — не унимается Тэхён, сжимая кулаки.       Чонгук вертит головой и ложится на землю. Редкая затоптанная трава щекочет шею. Может, его и будут искать, звонить, но какой смысл? Он отправил прощальное смс, а большего родителям знать и не надо. Все связи оборваны, у него больше ничего нет.       — Дверь домой за моей спиной закрыта.       — Её можно открыть.       — Но я не хочу.       — Тебя и не спрашивали. Твоё место может быть в любой точке мира, но явно не здесь.       В венах Чонгука кровь закипает, он сжимает челюсти до скрипа и хватает чужое запястье.       — Выгоняешь меня?       — Хочу лучшего будущего для тебя.       — Оно будет таким, если я останусь с тобой.       — Нельзя.       Тэхён не успевает сообразить, как оказывается прижат к земле, а оранжевое небо заслоняет Чонгук, который кажется массивной горой.       — Тебя я тоже не спрашивал.       Он видит обеспокоенный взгляд и плотно сжатые губы. Тэхёна надо рисовать, скульптуры из камня выбивать и фотографировать со всех сторон, ведь Создатель намного прекраснее своих творений. И Чонгук обязательно напишет его портрет, но не сейчас, позже.       Тэхён отворачивается, не выдерживает напряжения между ними, и смотрит на витиеватые нити вен на руке.       — Ты слишком близко.       — А могу быть ещё ближе.       Тёплое дыхание щекочет покрасневшую от смущения щеку. Чонгук тихо посмеивается над его реакцией, но останавливаться не станет. Тэхён манит теплом, он пахнет солнцем и хлопком, пахнет как долгожданная сбывшаяся мечта. Чёрные волосы щекочут бледную кожу. Тэхён сгорает, весь кислород Чонгук забирает, ему нечем дышать. Задыхаясь, он протягивает ладонь и несильно отталкивает наглеца.       Чонгук ухмыляется бесполезным попыткам и перехватывает тонкое запястье, тянет к губам и покрывает каждую костяшку невесомыми поцелуями, желая изучить и запомнить каждый миллиметр. Тэхён судорожно выдыхает, он сдаётся даже без боя, прикрывает глаза и отдаётся в чужую власть. Он бессилен перед томным взглядом, руками, что ласкают худые бока и впалый живот. Не хочет быть сильным, не с ним. Он видит себя в отражении чёрных зрачков, растворяется, как мгла перед рассветом, и отчаянно осознаёт, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Слишком близко и невероятно жарко. Тэхён знает: сгорает не только он.       — Ты ждал меня? — шепчет на ухо Чонгук, едва касаясь губами.       — Ждал.       Долгие мокрые поцелуи холодят кожу на шее, а Тэхён подставляется, открывается ещё больше, зарываясь пальцами в чёрные волосы. Горячий язык вылизывает острые ключицы, прикусывает, оставляя розовые следы зубов. Чонгук наслаждается частым, глубоким дыханием, а под пальцами кожа мурашками покрывается. Стягивает с податливого тела льняную футболку, спускается поцелуями ниже, оставляя яркие засосы на рёбрах. С остервенением сжимает хрупкие бёдра чуть ли не до синяков, но сдерживается, растягивает время, играется с Тэхёном, который неосознанно, на рефлексах их приподнимает и запрокидывает голову.       Чужие губы у него всю боль забирают, всё одиночество выбивают кувалдой по рёбрам и крошат в порошок, который ветер игривый уносит. И верит, впервые и искренне, — его спасение здесь, всего в одном человеке. Он заберёт его боль и переживания, а взамен Тэхён подарит всего себя, поделится вечностью.       Чонгук наскоро стягивает с него штаны, оставляя полностью обнажённым, прожигает взглядом жадным, а Тэхён и не против — пусть смотрит, желает до смерти, которой теперь ему не видать. Трепетным движением разжигает костёр, в котором они оба в изнеможении сгорают. Чонгук его ноги разводит, на плечи закидывает и выцеловывает молочную кожу, вырисовывая замысловатые узоры языком. А с приоткрытых губ срывается первый тяжёлый, протяжный стон. Большего желает Тэхён и до боли сжимает чужие волосы на затылке, притягивая ближе к губам — сладким, тёплым, медовым.       Ровный ряд зубов Чонгук обводит языком, нёбо щекочет, отчего Тэхён прикусывает его за нижнюю губу, только больше дразня. А сам к чужим штанам тянется, молнию расстёгивает и опускает ниже.       — Позволишь остаться с тобой? — оттягивает момент Чонгук, дразнится, сжимая ягодицы и разводя в стороны.       — Позволю.       Чонгук расплывается в улыбке и проводит пальцем по распухшим от поцелуев губам, засовывает его внутрь, поглаживает бархатный язык с тихим «оближи», притягивая ближе к себе. Тэхён чувствует его возбуждение, он и сам не меньше хочет, трётся членом о ткань трусов, размазывая предэякулят, футболку с Чонгука стягивает и отбрасывает куда-то в сторону. Ладонью горячей проводит по напряжённому телу, под песочной кожей мышцы перекатываются. На вопрос: «Нравится?» отвечает прерывистое «Да» и снова вовлекает в долгий тягучий поцелуй.       Негромкий крик Тэхёна Чонгук проглатывает, когда вставляет один палец. Шепчет что-то сокровенное, успокаивающее, известное только им двоим. Добавляет второй, слух ласкают тихие стоны, которые с каждым немного грубым и резким толчком становятся всё громче и громче. Тэхён подаётся навстречу, сжимая шею Чонгука до алых полос, ногтями кожу корябает и просит больше, но разочарованно выдыхает, когда пальцы покидают его тело. Чонгук заботливо целует лодыжку и стягивает с себя штаны с нижним бельём.       Тэхён захлёбывается стонами, когда Чонгук полностью его собой заполняет. Не сдерживается. Им некого стесняться: они одни на этом холме, в этом мире, во Вселенной. Чонгук тяжело дышит, выпрямляется, изучая податливое, на всё готовое тело. По вискам струятся капли пота, вена на шее пульсирует там, где касался Тэхён. Размеренными толчками он входит в его тело, ломая остатки здравого смысла. Двигается быстрее, надавливая на выпирающие тазовые косточки, где обязательно останутся синяки. Не позволяет вдохнуть, выбивая из лёгких воздух, а Тэхёну тот и не нужен. Не нужно ничего, кроме Чонгука. Он может наесться, напиться, надышаться лишь им одним.       Руками Тэхён хватает траву над головой и выгибается, подобно змее, вырывает её с корнем, снова и снова пропуская меж пальцев. Чонгук дышит глубоко, хрипло, наращивая темп. Хочет запомнить этот момент, а затем и каждый последующий. Выгравировать наживую на подкорке, потому что ничего прекраснее он в жизни не видел и вряд ли увидит. Он тянется за очередным поцелуем, который Тэхён сразу же перехватывает, по-хозяйски вторгаясь языком в чужой рот. Кричит в голос, содрогаясь в мелкой дрожи и кончая себе на живот. Чонгук нагло скалится, выцеловывая подбородок, кадык, впивается зубами в выпирающую голубоватую вену и кончает следом, сразу же зализывая место укуса.

***

      — У них есть имена?       Чонгук сонно моргает, прогоняя остатки сладкого сна, переплетает руки на чужой тонкой талии и дарит короткий поцелуй в макушку, зарываясь носом в белые волосы.       — Нет, их слишком много и, к тому же, почти не различить.       — А ты пытался? По-моему, они чем-то да различаются.       Одна из стриженых овечек подходит и тычет Чонгука в бок.       — Она ревнует, — хихикает Тэхён, прижимаясь спиной к широкой груди.       — Только с овцами я ещё не соревновался за внимание.       Чонгук обиженно хмыкает, нахмурив брови, и кладёт подбородок на чужое плечо.       Солнце ласково греет обнимающуюся пару. Впервые Тэхёну кажется, что обыденная работа делает его… счастливым? Да, именно. Ему для счастья только человека рядом и не хватало, и этим человеком стал Чонгук.       Под блеяние овец и лай Альфы Тэхён состригает воздушную шерсть острыми ножницами. Это утро могло бы быть таким же, как и сотни тысяч предыдущих — одиноким, монотонным и унылым. На поляне, как всегда, царил бы хаос, солнце светило, а трава зеленела. Так было бы, если бы одной прекрасной ночью к нему не забрёл непоседливый и любопытный мальчишка с альбомом, который он до сих пор бережно хранит. А над кроватью теперь висит картина, в создание которой они оба вложили силы.       Может, всё-таки вечность — это не так страшно?