Головная боль

"Привет, можешь приехать?" "Опять?" - стирает. "Могу" И Женя едет. В попыхах роняет одежду, хлопает дверьми, теряет ключи, но едет. Влетает в квартиру более шумно, чем хотелось, не здоровается, с секунду любуется уставшего вида Сашей в чёрной растянутой кофте, заходя, чуть не забывает разуться. Обходятся без чая, он и не нужен. Сразу держат путь в спальню. Саша просит не раздеваться - в квартире холодно. Затем садятся на кровать, совсем без лишних слов - точнее даже совсем без слов. Женя неуютно и смущённо жмётся, когда голова Саши ложится ему на плечо, неловко сжимает кулаки на коленях. Как и в первый раз, не знает, что говорить, хоть Ваш и тысячу - цитата - раз убеждал, что и так ничего не надо. Ни про погоду, ни про как у него дела, ни про как у тебя дела, ничего, не надо ничего. Ему просто нужен человек, который молча посидит с ним рядом... Нет. Ему просто нужен Женя, который молча посидит с ним рядом. С Женей тепло. Даже несмотря на летнее время, он напялил свою бежевого цвета худи, греющую сейчас Ваша хлеще любого обогревателя. Как знал - ведь Саше сейчас до омерзения холодно, аж пальцы на ногах немеют. Никто не будет в здравом уме доставать обогреватель в августе, но зато позвать своего не-просто-друга кажется идеей рабочей. Вашу нравится думать, что Калинкин - сиделка на вывоз, причём в прямом смысле, и что у Саши на него безлимит. Да, ведь это уже четвёртый раз за неделю. Немая психотерапия стала для Калинкина уже рутиной. День и три подряд Женя бросает всё, чтобы приехать на другую часть города и просто посидеть. Молча, спокойно. В прямом смысле просто посидеть. А потом так же молча разойтись. Точнее, Женя прощается вслух, а Саша молча взглядом показывает, что лучше ему забыть обо всём этом. Калинкин каждый раз кивает, будто отвечая на эту мнимую просьбу, и Ваш не верит, что он всё забывает. И ему становится стыдно, очень стыдно за то, что он, как взрослый человек, не может объяснить словами, что происходит. А может, это потому, что он сам не знает? Женя никогда не молчит. Особенно в моменты, когда надо быть предельно тихим. Даже сейчас он что-то тихо поёт - может, что-то из эстрады, может, самостоятельно придуманную мелодию, являющуюся смесью всех услышанных ранее. Саша не разбирает и не стремится особо. Его мысли спутались в один тугой ком, стягивая по-типичному одинаковые вопросы - почему, почему, почему. Почему он продолжает звать его? Почему он каждый раз соглашается? Почему ничего не говорит об этом потом? Почему в конце концов с ним так хорошо и спокойно? Почему? А Жене хочется говорить. Очень хочется. Ему хочется рассказать и об убежавшем с утра кофе, и о сломавшемся лифте, не выпускавшем его до прихода лифтёра, и о пропущенном автобусе, который он почти-почти догнал, да астма не позволила, и о дожде, заставшем его врасплох, а он ведь хотел взять зонт, вот так и знал, что погода непредсказуема. И как здорово было бы сейчас пойти на улицу, подышать свежим летним воздухом последнего месяца, пройтись по парку, любуясь пока ещё зелёными деревьями, листья которых едва-едва колышатся на тёплом ветру. Но обо всём этом он понимающе молчит. Ваш болезненно хмурится, одолеваемый мигренью. И Жене его так жалко становится, поистине жалко, но сделать с этим ничего не может. Точнее, больше не может. Саша каждый раз его убеждает, что просто молча посидеть рядом - уже лучше любых лекарств, которые Женя раньше таскал пачками, и что так ему куда легче. Женя не верит в первое, но охотно убеждён во втором. Калинкин искренне понимал состояние Ваша. Да что говорить, он сам нередко бывал узником загонов и головных болей на этой почве, только справлялся с ними по-другому. Но тоже с помощью Саши. В таких ситуациях Женя звонил ему по телефону, ватсаппу или телеграмму - где возьмёт - и устраивал двухчасовые беседы, больше похожие на монологи, потому что Ваш говорил мало, но по делу. Хотя Калинкина это более, чем устраивало. Саша всегда мог вставить комментарий к месту, и всё плохое настроение вмиг улетучивалось. А потом они шли гулять или в бар с другими ребятами из сметаны, а то и в караоке. Но Ваш петь ненавидел. Как и ненавидел проводить время в большой компании, пусть и с Женей. Они в итоге всё равно обжимались в туалете, и пьяный Калинкин в пятидесятый раз плача рассказывал ему о том, как нечаянно убил свою крыску, пока Саша ободрительно гладил его по спине. А потом напрочь ничего не помнил. Совсем. Так и сейчас это было неким актом благодарности за всё - хорошее и плохое, что ему нужно было терпеть или перетерпеть от Калинкина. По крайней мере, Женя чувствовал вину за некоторые выходки, хоть Ваш и ляпнул однажды, что он нравится он ему любым. Женя, не думая, берёт Сашину холодную ладонь и ловит себя на мысли о том, что если бы не его пагубное состояние, в ответ прилетело бы шипящее "пагейски". Как бы ему ни было его жалко, покорный Ваш - зрелище знатное. Он никогда не был чересчур активным, в отличие от Жени, но настолько тихий Саша заставлял Калинкина ощущать какую-то интимную близость между ними. Он точно уверен, что никто не видел его таким раньше, и это даже льстило, в какой-то мере. Льстило ещё то, каким он становится нежным в его присутствии, особенно когда они оставались один на один. Так и сейчас он сцепляется холодные пальцы с длинными пальцами Жени, прижимается к нему боком, греясь, как жмутся птенцы к матери холодными ночами. Нежность. Невозможное слово для Ваша. Оксюморон. Живой мертвец, горячий лёд. Женя боится его спугнуть, оскорбить нелепым действием в такой уязвимости, потому глубоко скован, иногда забывая даже вздохнуть. — У тебя такие руки тёплые, - слышит Калинкин под ухом. Думает, послышалось, пока его ладонь не сжимают сильнее. Женя растерян. Шутить не хочется, так и не знает, что ответить. Спасибо? Я знаю? Это у тебя холодные? Всё глупо. Решает ответить взглядом, и Саша делает то же самое. Какой же Женя, мать его, высокий. И красивый. — А вот тут ещё теплей, - Калинкин берёт Ваша за запястья и прикладывает ладони к своей шее. Саша обжигается. — И правда, - почему-то шепчет тот, слегка касаясь чужой шеи подушечками пальцев. Так и сидят они минуту. Саша греет руки, а Женя любуется ясностью глубоких серо-карих глаз, смотрящих на него с теплотой. Теплотой, идущей вразрез с холодом его ледяной кожи. Затем не сдерживается и, отпуская ладони, подхватывает под руки, обнимая. Лицом прячется в острое плечо. Неудобно - разница в полголовы заставляет сгорбиться. Укладывает голову, вдыхает уже почти выветрившийся одеколон. Саша, поражённый таким жестом, поначалу теряется, а потом кладёт ладони на горячую спину, доверчиво закрывая глаза. Хорошо, что голова уже не болит.