EMPTY

       Крупные капли холодного дождя нещадно ложатся на открытую кожу, пуская по ней тысячи мурашек. Небо давно приобрело тёмный оттенок, заволакивая всё мрачным полотном из угрожающе огромных туч. Где-то вдалеке мелькают яркие и кривые молнии, отдаваясь громыхающими звуками по всему городу. Внутри что-то сжимается каждый раз, когда он слышит этот шум, делая очередной глубокий вздох.       Под ногами расползаются грязные лужи, дорогие кроссовки пачкаются в отвратительных пятнах, которые наверняка будет тяжело вывести. Он смотрит на них с большой долей разочарования и грусти, ведь они были неким подарком, хоть этого вслух никогда не было обговорено. Если так подумать, то в последнее время Акума только их и носил на ногах, совершенно забывая про другую обувь в своём шкафу коридора. Именно они имели крайне важную и особую ценность для него, в которой он никогда не признается самому себе.       Сжимает лямку чёрного рюкзака, переступая порог какого-то универмага, желая вновь закупиться дешёвым алкоголем и спрятаться в своей квартире на ближайшую неделю, как минимум. Встречается глазами с мужчиной-кассиром, который окинул его пустым взглядом и вновь устремил глаза на страницы глянцевого журнала с полуобнажёнными девушками. Фыркает себе под нос, уходя вглубь магазина, останавливаясь около прилавка с чипсами и прочей не самой полезной едой. Забирает себе в руки несколько больших пачек, призадумываясь насчёт того, стоит ли взять одну дополнительную, но отбрасывает эту идею далеко и надолго.       Медленными и неспешными шагами ступает в сторону отдела с алкоголем, что именно здесь был по более приемлемым ценам. Обращает полное внимание на стенд с красным вином, замечая своё любимое, от которого он в прошлый раз хорошо так блевал, но всё равно тянется за высокой бутылкой. Малость встряхивает её, пресно улыбаясь. Мда, находить утешение в алкашке… До чего его жизнь довела.       Вот только совсем недавно он был вполне нормальным человеком со своими проблемами, а сейчас жизнь медленно и верно идёт по пизде. Замкнутость в себе, полное опустошение внутри, панические атаки, серьёзные проблемы со здоровьем и психикой. Каждый день был, словно один, мало отличаясь от всех остальных своей полнотой красок и событий.       Шмыгает носом, отправляясь вялыми и неспешными шагами в сторону кассы, где мужчина до сих пор залипал на страницы глянцевого журнала, абсолютно не обращая внимание на посетителей магазина. Демонстративно кашляет, получая в ответ суровый и раздражительный взор чужих глаз. На такое только тихо фыркает, ставя на кассу бутылку и пакеты с чипсами. Проходит всего пару мгновений, как он наконец-то оплачивает свои покупки и покидает душное помещение.       Теперь на карте почти пусто, а жить ещё неделю. Сухо усмехается, поднимая голову к небу, радуясь, что, хотя бы дождь перестал лить, как из ведра. Видимо, кто-то всё же решил сжалиться над ним. Закидывает покупки в тёмный рюкзак, переходя дорогу, мечтая поскорее оказаться дома, проведя этот поздний вечер за катками в доте. Даже ничего нового.       Весь путь до дома был быстрым и смазанным, оставляя после себя запах мокрого асфальта и свежего воздуха. Огни ночного города, неоновые вывески магазинов и жужжащий звук двигателей машин — сопровождали его до самого дома, а после так же быстро исчезли, заменяя собой кромешной темнотой пустующей квартиры.       Закрывая за собой дверь на замок, Акума усталыми движениями стянул с себя промокшую ветровку, кидая её на тёмный пуфик в коридоре. Включённый свет вновь щипит глаза, заставляя часто моргать. Все движения наполнены ужасной усталостью и отчаянием. Ноги в домашних тапочках неспешно двигаются по направлению к гостиной, что была окутана в привычный холод от распахнутого окна. Он вновь забыл его закрыть, прежде чем покинуть квартиру.       Неуклюжими движениями закрывает створку, лениво откидываясь на спинку кожаного дивана. В желудке пусто, как и в голове, что давно была опустошена от всяких мыслей. Вибрация от пришедшего уведомления проходится по всему телу, вынуждая всё-таки совершить хоть какие-то телодвижения, чтобы достать телефон из кармана клетчатых штанов.       Яркий свет от экрана смартфона нещадно бьёт в глаза, вынуждая поморщиться. В мгновение ока от прежнего пофигизма не остаётся и следа. Тёмные брови сходятся на переносице, свободная ладонь сжимается в кулак, из-за чего короткие ногти больно впиваются в кожу. Поджимает искусанные губы, мечтая отмотать время назад, чтобы никогда не получить это чёртово уведомление на телефон, который совсем скоро полетит на пол или в стену. Делает пару глубоких и тяжёлых вдохов, пытаясь хоть как-то успокоиться, но злость с каждым мгновением становится лишь сильнее, накатывая точно лавина, что вот-вот накроет с головой.       На экране телефона очередная смазанная фотография, сделанная Кириллом в каком-то богом забытом баре. С первого взгляда было сложно понять, что на ней изображено, но если приглядеться чуть получше, то вдалеке можно отлично рассмотреть сплитовую макушку и рядом стоящую девушку, которая так тесно ластилась к Курседу. Акума был крайне благодарен Рейзу за эту фотку, хоть тот особо никогда и не контачил с ним, но был неплохо ознакомлен со всей ситуацией, чтобы понять, что к чему.       Часто моргает, словно пытается понять не играет с ним его больное воображение, что подбрасывает очередные иллюзии, разрывая сердце на кусочки, превращая в кровавое месиво. Это чувство вновь заполняет собой каждую клетку тела, разливая обжигающей ревностью и яростью. Похоже, он совсем двинулся на голову, раз не может отпустить прошлое, которое каждый день утягивало его в это вязкое болото из истерик, таблеток и слёз. Акума ненавидит себя за эту поганую слабость и привязанность к человеку, которому глубоко поебать его израненные чувства.       В который раз он клялся себе и обещал, что навсегда забудет Курседа, что растоптал его сердце и внутренности, напоследок гадко усмехнувшись в чужое заплаканное лицо, обнимая обнажённую брюнетку за талию. Эта картина обжигала лёгкие, не уходя из головы, посещая едва ли не каждую ночь замутнённое сознание парня.       Со стороны Курседа не было слов сожалений или хоть каких-то извинений. Он просто сказал, что соберёт свои вещи и уйдёт, оставляя после себя пустоту, холод и запах ранее любимых Акумой сигарет. Брюнетка так же не медля, собрала свои пожитки и свалила с квартиры, не прекращая удерживать Курседа за руку, с отвращением поглядывая в сторону заплаканного и опустошённого Акумы.       Не было никаких объяснений — лишь молчание. Акума был мёртв внутри, когда возвращался домой, не желая даже заглядывать в спальню, где совсем недавно встречал утро с любимым человеком. Воспоминания резали ножом по телу, оставляя после себя глубокие кровавые разводы и раны, покрытые коркой, которую он, точно мазохист трогал. Да, больно и неприятно, но выкинуть всё, что произошло между ними — было просто невозможно.       Заходить почти каждый вечер на его стримы, утопая в одновременно любимом и ненавистном голосе, что пускал по коже всё ещё крупные мурашки, заставляя от досады кусать губы. Утопать в этой боли был тяжело, но выйти из порочного круга ему было сложно. Он был точно связан по рукам, а узлы были настолько тугими, что после перестаёшь и вовсе бороться, отдаваясь на произвол судьбы.       Потирает лицо ладонями, резкими движениями откладывая телефон на кофейный столик, ибо ещё чуть-чуть и он точно полетел бы в стену, разбиваясь на множество частей, что валялись бы по всей гостиной. В голове вихрь мыслей, что кружил так быстро, не давая уцепиться хоть за одну из них, которая наверняка дала бы хоть какой-то исход всем этим событиям. Иногда просто хочется иметь способность, что давала бы возможность стирать себе память, наконец-то получая долгожданное освобождение.       Делает пару глубоких вдохов прежде чем вновь прийти в себя, возвращаясь в мерзкую реальность, где всё было хуже некуда. Стаскивает с себя мешающее худи, оставаясь в одной футболке, отбрасывая тряпку в дальнюю сторону дивана. Желудок издаёт протяжный вой, напоминая о голоде, что преследовал парня на протяжении всего дня. Всего за пару секунд на столике оказывается пачка неоткрытых чипсов и полная бутылка красного полусладкого. Сегодня Акума планировал вновь нажраться, из-за чего на утро будет безумно болеть голова, а веки можно будет разлепить только через силу.       Раздаётся щелчок пробки от вина, а за ним трель дверного звонка, сотрясая стены одинокой квартиры. Руки замирают в воздухе, тёмные брови сходятся на переносице, ведь парень явно не планировал у себя принимать каких-либо гостей. Отставляет наполненную бутылку в сторону, с покалывающей усталостью в ногах бредёт по направлению к коридору. Едва ли не запинается об неубранные в шкаф тапки, матерясь себе под нос. Прокручивает пару раз щеколду двери, толкая её от себя, замирая на месте.       Тело окутывает мелкая дрожь, что с каждой секундой отдаёт более сильными и ощутимыми импульсами во всех окончаниях. Отшатывается непроизвольно назад, удерживаясь одной рукой за стоящую рядом тумбу. Зрачки расширяются, губы немеют, а сердце вот-вот норовит выскочить из грудной клетки. Ладони сжимаются в кулаки, злость медленно, словно тягучий яд, расползается по венам.       Зелёные глаза встречаются с угольно-чёрными, видя в них всё ту же пустоту и яркие искры, что красиво поблёскивали в свете лампы. Акума презренно кривит губы, окидывая Курседа взглядом, который был наполнен неприязнью до самых краёв. Тот видимо даже не обращает на это своё драгоценное внимание, нагло пересекая порог чужой квартиры, которую знал, как свои пять пальцев. С его последнего визита, здесь не поменялось абсолютно ничего, разве что всё стало более тусклым и безжизненным.       — Далеко собрался? — раздаётся хриплый голос Акумы, который с раздражением глядел на сплитового. — Ты кажется дверью ошибся.       — А почему же так нерадушно? Я думал, что ты будешь рад моей компании, -едва ли не мурлычит себе под нос Курсед, захлопывая за собой входную дверь, давая чётко понять, что теперь его отсюда ещё не скоро спровадишь.       Акума поджимает алые губы, а после морщится, отчётливо ощущая от парня запах мерзостных духов, мятной жвачки и алкоголя. Поднимает голову, вглядываясь в чужое лицо, что когда-то было столь родным и любимым, обнаруживая там лишь пьяный угар и фирменную лисью ухмылку на пухлых губах. Но даже не смотря на всё это, внутри парня всё равно что-то приятно тянет, заставляя на миг вновь окунуться в былые воспоминания их жизни.       Делает глубокий вдох, отходя от тумбы, давая Курседу пройти чуть дальше, медленно ломая между ними все преграды. Внутри в нём до сих пор мечется злость и ненависть к этому человеку, но смотря сейчас в эти некогда любимые глаза, рассудок мутнеет, покрываясь плотной пеленой отчаяния. Он пускает его к себе, переступая через все негативные эмоции и воспоминания, что до сих мелькали перед глазами.       — Как и всегда, — усмехается Курсед, делая смелый шаг вперёд, награждая парня снисходительной улыбкой, проходя в сторону гостиной.       Акума только закатывает глаза, понимая, что совершает очередную ошибку, пуская яд по всем окончаниям. Идёт следом за парнем, что уже успел удобно устроиться на диване, с неприкрытым интересом покручивая в руке бутылку вина. Ни медля, быстро выхватывает ту из чужих рук, поджимая искусанные губы, получая в ответ лишь хриплый смешок. Курсед как всегда умело играл на его эмоциях и нервах.       — Почему ты такой грубый? — наигранно дуется тот, лениво откидываясь на спинку дивана.       — Вполне нормальное состояние в твоём присутствии. А теперь говори, что хотел и сьёбывайся от сюда, — едва ли не чеканит каждое слово, уже сейчас желая стереть эту самодовольную улыбку с этого лица.       — Лучше предлагаю нам выпить.       — Ты блять меня что ли совсем не слышишь? Ты заявляешься сюда просто так, словно ничего не произошло, предлагая выпить, — внутри кипит злость, разом сметая все те светлые надежды и иллюзии.       Он дышит часто, борясь с тем, чтобы уже не перейти на откровенный крик, который разбудит соседей за стенкой, да и не только их. Смотрит свирепым взором на сидящего парня, что уже не был столь спокоен, как прежде, хмуря свои брови. Его руки были сложены на груди, а тёмные глаза презрительно сужены.       — А не ты ли меня впустил? — задаёт логический вопрос тот, а после добивает: — И уже не в первый раз.       Акума гулко сглатывает, невольно отшатываясь назад, словно получив по щеке хлёсткую пощёчину. Поджимает алые губы, мечтая лишь об одном, чтобы время можно было отмотать назад и оставить Курседа за порогом квартиры. На языке оседает неприятная горечь прошлых ошибок, которые он совершал и ни одна из них не приводила к хорошему финалу. В основном всё всегда заканчивалось очередной истерикой, а после бутылкой вина, что заглушала причинённую боль в сердце.       Каждый раз он внушает себе, что этот вечер будет последним, но вновь и вновь открывает ему своё сердце и душу, что после будет затоптана. Он стал зависим и не может бросить этот наркотик, который с каждой дозой заставлял всё больше сходить с ума. Внутри трепыхалась надежда на то, что в этом безумии он утопает не один.       Сердце отбивает пару громких ударов, когда Курсед встаёт с дивана, сокращая между ними расстояние, оказываясь совсем рядом. Жаркое дыхание опаляет лицо, заставляя багровую краску плавно растечься от ушей к шее. Замирает испуганным животным, непроизвольно опуская голову вниз. Хочется оттолкнуть того назад, а после наорать, чтобы никогда не смел так приближаться к нему, но он не может этого сделать. Часто моргает, пытаясь согнать чёртово наваждение, что накрыло точно волной.       — Ты так хочешь этого, но до сих пор пытаешься строить из себя недоступную суку, — фыркает Курсед, грубым и резким жестом поднимает за подбородок чужую голову, буквально заставляя посмотреть себе в глаза. — Самому хоть не смешно? Господи, ты так жалок, что даже готов стелиться передо мной, после того, как я трахнул ту блядь.       В уголках глаз скапливается непрошенная влага, но слова Курседа бьют по самому больному, вынуждая едва ли не скулить от бессилия. Акума глядит в эти бездонные зрачки, желая найти в них хоть каплю той нежности, что была там раньше. Но увы, теперь там пустота, которая сопровождается лишь похотью и нездоровым блеском.       — Знаешь, а ведь она была не единственной, но только твои блядские стоны и умение сосать член, заставляли меня хотеть тебя ещё больше отодрать, — хрипло смеётся, очерчивая большим пальцем бледную кожу на щеке, наслаждаясь её мягкостью.       Пальцы невольно сжимаются в кулак, а боль медленным ядом расползается по венам, отравляя ещё сильнее раны прошлого. Акума смотрит в эти бездонные омуты и теряет себя вместе со своим самообладанием, когда искусанные губы накрывают его. Сильные руки грубо сжимаются на талии, притягивая плотнее, вынуждая сипло вздохнуть в поцелуй, не давая толком опомниться. Внутри отчаянно мечется мысль о том, чтобы оттолкнуть Курседа к чёрту, а после выставить за порог квартиры, но наивное и искалеченное сердце вновь поддаётся этой сладостной боли, утягивая на дно.       Одна из ладоней Курседа запутывается в тёмных локонах чужих волос, слегка сжимая, а после нежно поглаживает, оставляя после себя тысячи мурашек. Их зубы сталкиваются, разнося фантомную боль, губы вновь становятся опухшими, но былая страсть всё также остаётся неизменной. Как же они ждали этого момента, чтобы как в последний раз ощутить все те чувства. Поцелуй становится более грубым и жадным, разнося по комнате тихие стоны и влажные звуки.       Не прерывая поцелуя, Курсед нетерпеливо идёт вслепую в сторону дивана, занимая на нём место, умещая парня на своих коленях. Лишь на миг отрывается от столь манящих губ, всматриваясь в расширенные зрачки, что были до отказа наполнены безумством и дикой нуждой. Ведёт костяшками по точеной скуле, подавляя в себе воспоминания прошлого, заталкивая их поглубже в себя. Ему не хочется вновь окунаться во все те моменты, когда между ними было хоть что-то хорошее, а не тупая зависимость, которая причиняла адскую боль.       Руки сильнее сжимают тонкую талию парня, вынуждая выпустить изо рта сдавленный стон, что утопал в чужой шее. Хочется быть ближе, чтоб с ещё большим чувством ощутить на своём теле эти горячие прикосновения. Курсед дёргаными движениями снимает с парня футболку, отправляя ту на пол, хищно облизываясь, заостряя внимание на напряжённых чужих сосках. Плавно очерчивает кончиком пальца ареол, а после ощутимо оттягивает твёрдую розовую горошину на себя. С упоением слушает жалобные поскуливания Акумы, что прикрывал свой багровый румянец ладонью.       Серёжа резко выгибается в спине, стоит только горячим губам накрыть вставший сосок, смачивая слюной. Ёрзает на мужских коленях, не зная куда себя деть вместе со своими жалкими стонами. Хочет отстраниться, но руки Курседа ещё ближе притягивают поплывшего парня, начиная более жадно ласкать его грудь, добиваясь новой порции сиплых вздохов.       Сытно облизывает алые губы, наконец-то оставляя грудь того в покое, с диким удовольствием наблюдая все метки оставленные его зубами. Бросает елейный взгляд на тяжело дышащего Акуму, почти невесомо касаясь руками тонкой талии.       — Видел бы ты себя сейчас, — рокочет тот, ловя в ответ лишь слабую улыбку или её подобие.       — Иди ты нахуй, — тихо произносит Серёжа, пытаясь всеми силами вернуться в реальность.       Слышится мягкий смешок, что слетел с губ Курседа, которые тут же изогнулись в едкой усмешке. Акума жадно хватает ртом воздух, ощущая, как горячие ладони медленно подцепляют пояс тëмных штанов, настойчиво дëргая вниз. Курсед вопросительно выгибает бровь и Серëжа позорно отводит взгляд в сторону, чуть приподнимаясь, давая стянуть с себя остатки одежды.       — Какой послушный, — едва ли не мурчит тот, с наслаждением рассматривая полностью обнажëнное тело парня.       — Блять, завали ебало и наконец-то трахни меня, — вымучено выдавливает Акума, понимая, что сегодня он опять не смог послушать голос разума.       Курсед мелко смеëтся, кивая головой. Припадает губами к бледной шее, скользя по коже зубами, оставляя алые метки. Ему очень нравилось смотреть на то, как они наливаются кровью на чужой шее, прекрасно зная, что те сойдут ещë не скоро. Он не оставляет почти ни одного живого места на ранее бледной коже, мечтая слышать эти звонкие стоны всë чаще и чаще. Оставляет ощутимый шлепок на чужих ягодицах, когда Акума стал заметно сильнее ëрзать.       С тяжелым вздохом отстраняется от настрадавшейся шее, мысленно довольствуясь множеством укусов, некоторые из которых имели мелкие алые подтëки. Курсед поднимает голову, натыкаясь на туманный взор зелëных глаз, в которых даже с большим усилием нельзя было отыскать хоть каплю здравого рассудка.       — Какой же ты мокрый, — палец огибает налитую кровью головку члена, слегка нажимая, слыша над ухом жалобных всхлип.       Целует того за ухом, прекрасно помня, что именно это место заставляет Акуму терять голову. Всë так и происходит: Серëжа мелко дрожит, прижимаясь ближе, зажмуривая глаза. Вновь скользит кончиком пальца по влажному члену парня, маниакально улыбаясь, понимая, что именно он смог довести Акуму до такого состояния. Тот так дрожал в его объятиях, тихо всхлипывая, вынуждая возбудиться ещё сильнее. Боже, всё это так кружит голову.       Влажными пальцами плавно перемещается в сторону сжатого колечка мышц, чуть надавливая, но не входя. Курсед лишь играет, дразня и без того мутное сознание парня. Сводит с ума умелыми ласками, ведь за все те годы общения смог отлично изучить это тело вдоль и поперёк. Нет, здесь не было месту любви, только нездоровая одержимость и животная похоть.       — Пожалуйста… — тихо скулит тот, прижимаясь ближе, пачкая футболку Курседа смазкой от налитой кровью головки члена.       Он смотрит в зелёные влажные глаза, что наполнены отчаянным желанием и нуждой, чувствуя болезненное возбуждение, что отдаёт покалыванием в паху. Накрывает алые губы своими, жадно проникая внутрь языком, не давая Акуме хоть мгновение на какие-либо мысли. Он желает, чтобы тот был зациклен на нём, его касаниях и словах. Всё, что сейчас происходит, граничит с безумием, но им это только и нужно. Они давно потеряли себя.       Курсед отстраняется от того, резкими движениями снимая с себя футболку, отправляя ту за пределы дивана. Ловит на себе завороженный взгляд Акумы, что с упоением шарит горячими ладонями по чужому телу, наслаждаясь его формами. Ухмыляется, поднимая того за подбородок, оставляя смазанный поцелуй.       — Где смазка? — твёрдо спрашивает Курсед, не прекращая гладить извивающееся тело по бокам.       — В столике, — чуть трясущимся голосом отвечает Серёжа, пряча пылающее лицо в изгибе мужской шеи.       Парень немного приподнимает Акуму со своих колен, чтобы протянуть руку к нижнему ярусу столика, доставая оттуда небольшой флакон. Тот был почти полным, видимо им давно не пользовались. Неужели, Акума так и не смог найти кого-то себе и вёл одиночный образ жизни? В неком роде эта информация льстила самолюбию Курседа. Под наплывом этих мыслей, он несдержанно сжимает упругие половинки в своих руках, с упоением ловя громкий стон.       Слышится глухой щелчок крышки, а после мутная субстанция оказывается на длинных пальцах парня. Лисьи глаза игриво прищуриваются, в то время, как влажные фаланги мучительно медленно оглаживают колечко мышц. Едва надавливает, заполняя лишь на одну фалангу, наблюдая, как брови Акумы сходятся на переносице, а яркий румянец ещё гуще оседает на щеках.       — Ну же, — пыхтит Серёжа, ненавидя все эти игры.       — Какой нетерпеливый.       Раздаётся звонкий стон, следом за которым следует очередь таких же. Длинные пальцы Курседа не предупреждая вторгаются внутрь, вырывая из парня стон за стоном. Двигает ими грубо, резко и глубоко, свободной рукой утирая слёзы на чужом лице. Припадает губами к алой ушной раковине, кусая, а после зализывая, мечтая увидеть, как тот будет терять себя в водовороте чувств. Хоть он и был довольно груб, Серёжа лишь позорно скулил на его коленях, роняя слёзы, ощущая наивысшую степень наслаждения.       Рвано выдыхает, стоит только чужим пальцам покинуть его нутро, вынуждая почувствовать неприятную пустоту. Жадно ловит ртом воздух, когда ощущает около своего входа горячую пульсирующую головку. Лихорадочно облизывает губы, зажмуривая глаза. Головка надавливает на припухшие края ануса и из-за обилия смазки без особых трудностей проникает внутрь парня. Акума испускает громкий стон, выгибаясь в спине, выставляя на обозрение измученную шею.       Они оба лишь на миг задерживают дыхание, давая время, чтобы привыкнуть к новым ощущениям. Серёжа льнёт к мужской груди, крепко цепляясь руками за шею, начиная терять голову уже только от головки внутри себя. Хрипит, заламывая брови, стоит только члену двинуться чуть дальше, проникая глубже, растягивая под свой размер. Лихорадочно целует горячую шею Курседа, пряча в ней свои всхлипы и вздохи.       Дышать становится с каждым мгновением только тяжелее, как и сохранять хоть крупицы здравого рассудка. Комнату оглушает звук звонких шлепков кожу о кожу, прерывистое дыхание и их единое сердцебиение. Движения становится всё резче и быстрее, задевая простату при каждом толчке. Акума матерится себе под нос, за что получает несколько ощутимых шлепков по ягодицам. Смотрит расфокусированным взглядом куда-то вперёд, то и дело выгибаясь в спине.       Скулит, когда зубы Курседа задевают напряжённый сосок, поддразнивая и без того разомлевшего парня. Крепче ухватывается за тощие бедра, ускоряясь, жадным взглядом поглощая каждую эмоцию на чужом лице. Не прекращая двигаться, оставляет на манящей коже видимые следы, что на следующий день расцветут лиловыми цветами. В комнате по-настоящему становится душно, а запах обнажённых тел заполнял каждый угол.       — Я... я — скулит Акума, сильнее обхватывая шею Курседа, не прекращая дышать через нос.       Курсед лишь награждает парня снисходительной усмешкой, прекрасно понимая, что и сам находится на шаткой грани. Звонкий звук шлепков становится громче, как и стоны Акумы, что изливался на обнажённый торс парня. Часто жмурил глаза, слыша в ушах белый шум. Обессиленно оперевшись щекой о крепкую грудь, он чувствовал, как член всё интенсивнее пульсировал в нём. Рвано дышит, исходя хриплым стоном, ощущая последний мощный толчок, а после тепло, заполняющее внутри.       Устало поднимает голову, смотря на опьянённый взор Курседа, мечтая увидеть хоть что-нибудь за исключением тупого наслаждения. В груди больно колет, когда член покидает его нутро, а струйка белёсой спермы плавно стекает по узким бёдрам. Серёжа всё ещё надеется услышать хоть какие-то слова, но получает скупой шлепок по заднице. Возможно, ему действительно пора проститься с пережитками прошлого, пока его сердце ещё может любить.