worth it, стоить того

Впервые он появился в ее доме около года назад. Весь покрытый кровью он едва протиснулся в невысокий дверной проход, сбив о перекладину шляпу. Он неловко опустился на пол, закашлялся, и кровь хлынула из его рта, потекла из ран, заливая деревянный пол. Молодая женщина, до этого спокойно сидевшая за столом и трапезничавшая, вскочила со своего места, не зная, что ей делать: добить незваного гостя или помочь. Мужчина, среагировав на движение, поднял на нее мутные, расфокусированные серые глаза и усмехнулся, обнажив окровавленные зубы. ― Так это ты Ребекка? ― спросил он хрипловато. ― Работали с твоим папашей Лионкуром… Он сказал, что у тебя умные руки. Подлатаешь? Это не было похоже на просьбу, несмотря на вопросительную интонацию. Ребекка колебалась пару секунд. Она знала, что ни с кем хорошим отец не мог связаться в Подземном городе по умолчанию. Да и никто не мог. Подземный город находился в огромной подземной пещере под столицей. Это было гиблое и гнилое место, где большинство людей не могло нормально жить и зарабатывать себе на пропитание. И всё это из-за того, что в этот город совсем не попадал солнечный свет. Без него люди начинали буквально «разлагаться»: они слабели и постепенно умирали от различных болезней. И это еще не говоря об уровне преступности в городе. Все дело было в том, что Военная полиция почти не контролировала город, из-за чего здесь появлялись различные криминальные группы. Некоторые закрывали свободный проход обычным жителям на поверхность, требуя за это огромную сумму денег. Однако те, кому удалось попасть на поверхность, не могли там долго прожить без документов. Ребекка жила здесь всю жизнь. И знала если не всё, то многое. Ей понадобилось почти полминуты, чтобы понять, кто перед ней. Она слабо представляла иерархию местных банд, но раз этот человек знал, где она живет, знал, как ее зовут, то мог только возглавлять какую-нибудь группу. А в их доме звучало только одно имя из подобных банд, да и то лишь один раз. ― Конечно, ― с трудом выдала она и метнулась на кухню, чтобы найти всегда хранившиеся в избытке в доме медикаменты. Когда она вернулась, мужчина уже лежал на полу, и едва дышал. Несмотря ни на что, Ребекка от всей души надеялась, что он не умрет здесь, в ее доме, на ее полу. Во-первых, она понятия не имела, что потом будет делать с трупом, а во-вторых, что делать с телом известного в Подземном городе убийцы? Так Ребекка Лионкур впервые увидела его вживую ― ну, или в состоянии близкому к этому ― Кенни Аккермана. Потрошителя. Ребекка Лионкур родилась и выросла в Подземном городе, потому что ее отец был преступником. Ребекка не знала, за что их с матерью сюда сослали, но так уж случилось, что тога даже не обратили внимания на беременную женщину. Жена ― значит, соучастница, идейная поддержка, опора и нести наказание должна вместе с мужем. Позднее Ребекка узнала, что гнев матери на отца произрастал еще из-за того, что преступление он тогда совершил не один, но взял всю вину на себя. В благодарность за то, что прикрыл, другие соучастники присылали им еду, одежду, вещи первой необходимости, даже деньги. В Подземном городе жили обеспеченные семьи, и семья Ребекки была одной из таких. Правда, это тщательно скрывалось. Все блага ― лишь повод для риска. Ребекка стала единственной материнской радостью. Было в дочери что-то от диких кошек ― гибких, сильных, опасных и невероятно грациозных. Она занимала много пространства своей энергетикой. Яркая и солнечная сила Ребекки, несвойственная этому городу, заполняла собой все вокруг. Высокая, длинноногая, с тонкой талией и покатыми плечами. Ее красота не просила — она требовала. Требовала внимания, восхищения, подчинения. Светлые волосы Ребекки, словно вылитые из расплавленного золота, заменили матери утраченное солнце. Ребекка заплетала их в тяжелую косу, а когда оставляла распущенныии, они крупными локонами падали на плеч и струились по спине. Лицо — точеный профиль, безупречное, породистое, с четкими, а от того с будто тяжеловатыми чертами, высоченныси скулами и упрямым подбородком. Глаза ― синие, глубокие, как вода в горном озере или потерянный небосвод, смотрели пристально, в упор, с вызовом, от которого у мужчин подкашивались колени. Ребекка была красивой и знала это. Как и знала то, что именно за ее красоту, конечно же, из-за любви, посадили под замок. Мать и отец тоже отличались благородными чертами, но красота их пряталась за темными волосами, изнеможденным видом от тяжелой работы, которую избегать было нельзя, иначе начнутся вопросы и ненужное внимание, а Ребекка, которую берегли, как главное сокровище, привлекала слишком много внимания. И это внимание могло ей навредить. А потому она почти не покидала стен дома. Скучая, она занималась домашними делами. Готовила, вышивала, что очень не одобряла ее мать. Отец довольно скоро понял, что в Подземном городе существует закон банд, и ты либо к кому-то примыкаешь и зарабатываешь, у тебя есть «крыша» на все дела, либо ты тот, с кого имеют, и быстро принял решение. Примкнул к делам какого-то человека, щедро вкладывался и щедро получал в ответ. И мать боялась, что однажды «коллеги» отца придут в их дом, увидят красавицу-умницу дочь и потребуют ее. И было бы лучше, чтобы Ребекка выставила себя полной неумехой, которая ничего из себя не представляет. ― Тут мужчины за красотой идут к шлюхам, ― объясняла мать юной Ребекке. ― А женщину в дом ищут ту, что быт устроит. Сделают уют из того убожества, что окружает. Так что для твоего же блага ― будь дурой, дочка. Или прикидывайся таковой, если умная. В Подземном городе нужно быть сильным, очень сильным. Каждый ― и женщина, и ребенок, и тем более мужчина, должен уметь постоять за себя. Это было первым правилом, которое, пожалуй, стоило выучить. И матери, и Ребекке. Ребекка считала, вполне справлялась с этим ― она уже родилась в Подземном городе, и не знала ничего другого. Матери же пришлось учиться выживать, а не жить, ведь ее вырвали из мира солнца, неба и простой жизни. Отец тоже это понимал. Поэтому пока мать лелеяла дочь как главную драгоценность, он пытался научить ее хоть небольшим приемам самообороны. И неожиданно ― стало получаться. Конечно, против нескольких соперников Ребекка не смогла бы выстоять, но она была быстрой, тонкой, ловкой и старательной. Запоминала, куда бить, чтобы нанести больший урон, где расположены крупные вены и артерии. Матери это не нравилось, но она молчала. Понимала, что только так можно сберечь ее драгоценность. Ее главное сокровище извращали, ее золотую дочку переплавляли в золотой кинжал. Словно Ребекка не была рождена не в спальне, а на ветру среди скал. Когда отец дал ей все, что мог, в ее облике чувствовалась суровая порода. Она стояла на земле крепко, словно вросла в нее, но при этом казалась способной взлететь. Ее волосы напоминали гриву дикой кобылицы, развевающуюся на ветру. Каждое ее движение было текучим и плавным, но чувствовалось, что в любой момент оно может стать молниеносным, смертоносным. Ее улыбка казалась ленивой, сытой, как у кошки, дорвавшейся до сливок. И от этой улыбки по спине бежали мурашки, потому что было ясно: с ней можно потерять все, но отказаться попробовать — невозможно. К удовольствию отца и беспокойству матери, Ребекка овладела многими видами оружия. Особенно ей нравился палаш, который она смогла в «приручить» еще в подростковом возрасте. А еще, и казалось самой Ребекке интереснее, хоть и не так полезно, мать нашла женщину, которая могла бы обучить ее основам оказания первой медицинской помощи. Ребекка решила учиться вместе с ней ― как обрабатывать раны, зашивать их. И к большому сожалению, довольно быстро именно эти знания пришлось применить. Не все могло идти спокойно и ровно в жизни, особенно если жизнь протекала в таком месте, как Подземный город. Отец стал чаще приходить раненный, порезанный, истекающий кровью. И вот тут Ребекка начала понимать, что знание — это не просто строки и слова. Это твой последний рубеж, тонкая нитка, которой ты пытаешься удержать чью-то жизнь. Первое, что она узнала ― страх. Потом ― чистота. И самое главное — даже когда последний узел затянут, рана продолжает дышать. В один из таких дней, когда мать зашивала раны отца, Ребекка Лионкур впервые услышала это имя. В первый и потом на долгое время ― в последний раз. ― Он относится к вам, как к пушечному мясу. ― Это издержки нашего дела, ― хрипло ответил отец. ― Кенни и так старается… Но мы же не дети, а он ― не наш отец. Кенни Аккерман. Конечно, Ребекка, даже если жила почти в полной изоляции, все равно знала, кем был этот мужчина. Так или иначе, она выходила из дома хотя бы раз в неделю, и его имя звучало везде ― в торговых лавках, барах. Кенни, известный как «Потрошитель», глава нескольких опасных банд, убийца. Больше всего он был известен именно как убийца из Митры, центрального района, орудующий обычным ножом, но как орудующий. Ходили слухи, что он убил около ста служащих Военной полиции, которые пытались его поймать. В Подземном городе его «деятельность» была более разнообразна ― он убивал проституток из трущоб, перерезал горло перед тем, как вскрыть брюшную полость. Все знали, что делал этот человек. И никто не мог ничего с ним сделать. «Вот значит, как, ― подумала Ребекки, подслушивая разговор родителей. ― Кенни-Потрошитель…» После она очень долго не хотела себе в этом признаваться, но когда она услышала это имя, то уже тогда подумала ― для отца всё кончено. Он умрет в этом Подземном городе, никогда не выберется. И, скорее всего, они с матерью последуют за ним в скором времени. Тогда она впервые услышала про Кенни Аккермана, а теперь, когда ее родители уже несколько лет как были мертвы, она увидела его. Какое-то природное милосердие взяло вверх над любыми логичными соображениями. Ну, или почти над всеми. Ребекка закрыла дверь на замок, и присела перед Потрошителем, которого самого сейчас выпотрошили. ― Поможешь ― буду в долгу, ― прохрипел Кенни. ― Я запомню, ― сказала Ребекка, начиная снимать с него одежду. До того Ребекка только училась тому, как всё это делать, и смотрела, как мать зашивала отца. И первое, что она узнала — это страх. Не тот, что парализует, а тот, что обостряет зрение. Ребекка знала его в лицо, и сейчас, увидев кровь, не отшатнулась, а прижала ладонь сильнее. Прямое давление — это первый и самый древний жест помощи. Ребекка не могла поверить в это, но сейчас она встала стеной между жизнью и пустотой, зажимала края раны пальцами, чувствуя, как пульсирует под ними чужое тепло. В этот момент она не имела права на брезгливость, только на милосердие. Дальше ― чистота. Вода и мыло в этом контексте звучали почти как молитва. Когда Ребекка находила на теле Кенни новую рваную рану, в которую забились пыль, грязь, мелкие частицы мира, который стал вдруг враждебным, она начинала промывать ее. Промывать так, чтобы смыть саму возможность заражения, чтобы чистая вода стекала розовыми ручьями, унося с собой боль и смерть. И только после этого начиналось настоящее таинство — шитье. Зашить рану — это работа, похожая на ювелирную, только вместо золота — живая плоть. Ребекка знала, что игла шла не гладко, как по маслу, а с легким, почти незаметным сопротивлением, протыкая слои. Это не просто сшивание краев, это возвращение целостности тому, что распалось. Каждый стежок — это обещание срастись вновь, которое ткани давали друг другу. Игла казалась настолько стерильной, чистой, что, ей чудилось, даже свет проходил сквозь нее, не задерживаясь. Игла стала продолжением ее руки, и швы получались на удивление ровными, как строчка на добротной одежде. Края раны соединялись точно, без натяжения, чтобы шрам потом остался тонкой ниточкой, а не грубым шрамом, напоминающим о катастрофе. Когда Ребекка закончила и на теле Потрошителя затянулся последний узел, девушка аккуратно втерла мази, чтобы раны не высохли, затянула бинтами, чтобы держали, но не давили. Она накладывала повязки, и в этом было что-то древнее, материнское — укутать, защитить открытое, дать ему время стать прежним. Знать, как зашивать и обрабатывать раны — значит уметь разговаривать с телом на его языке. Это умение слышать, где нужно спешить, а где замереть. Это ответственность за то, чтобы чья-то история не оборвалась на полуслове, чтобы у человека был шанс на завтра. Когда она отстранилась, Кенни все еще дышал. Слабо, но дышал. Ребекка посмотрела на свои руки. На них осталась кровь, но она не испугала — это была честная кровь. Ребекка не знала, сделала ли она то, что должна, но явно не сделала что-то запретное. Она спасла чью-то жизнь. Это не могло быть плохим поступком. Кенни Аккерман еще пять дней лежал на ее диване, борясь с лихорадкой. На нем все заживало как на собаке, быстро, и он уже на третьи сутки хотел встать и уйти, но Ребекка просила его поберечь себя. ― Иначе я зря израсходовала на тебя хорошую иголку и шелковую нитку. Она кормила его, поила, обрабатывала раны, и через неделю Кенни встал. Он воспользовался душем, отскребся от крови, оставшейся грязи, и Ребекка нашла ему оставшуюся от отца одежду. Когда он вернулся, девушка уже ждала его, зная, что будет дальше. Кроме того, она воспользовалась возможностью рассмотреть его. Кенни был высокого роста с неплохим телосложением, темными волосами до шеи и стальными серыми глазами. Он точно был старше Ребекки, но насколько ― она не могла определить. ― Я буду приходить к тебе, когда мне понадобится помощь, ― вдруг сказал он. Ребекка вопросительно изогнула бровь. Она ожидала благодарности или хотя бы чего-то подобного, но уж точно не подобных заявлений. ― Я не думаю, что это хорошая идея, ― отважно возразила она. Она и так жила хорошо по меркам Подземного города и не хотела еще привлекать внимание связью с кем-то вроде Кенни Аккерманом. Наследство родителей позволяло ей жить безбедно, кое-что она продолжала получать от бывших «товарищей» отца сверху, и Ребекка даже надеялась, что сможет как-нибудь добыть документы и жить наверху. Кенни Аккерман в эти планы не вписывался. На ее заявление мужчина криво усмехнулся. ― Подставлять не буду, ― пообещал он. ― Но умелые руки — это всегда хорошо. Твой отец, пусть и был преступником, жил по правильным понятиям. Таких, как он, у меня больше нет. Так что будешь помогать мне. Взамен ― обеспечу покровительством при необходимости. Ребекка рассмеялась, и Кенни неожиданно посмотрел на нее с интересом. ― Покровительство от Потрошителя звучит как синоним слова «опасность». Когда она смеялась — смех ее звучал как переливчатое колоратурное сопрано. Она была женщиной-вазой, женщиной-трофеем, но трофеем, который сам решает, на какую полку ему встать. И горе тому, кто попытается взять ее без спроса. Но в этой открытости таилась опасность. Казалось, она видит каждого человека насквозь, до самых темных глубин. Она не соблазняла — она покоряла. Ее красота была не оружием обольщения, а оружием победы. Рядом с ней мужчина чувствовал себя одновременно и завоевателем, желающим покорить эту вершину, и жертвой, готовой пасть к ее ногам. Она была Валькирией, выбирающей достойнейших для битвы. И для любви. Кенни внезапно почувствовал себя уже не просто заинтересованным в Ребекке как в чем-то временном и мимолетном, а заинтересованным. ― Я все равно буду приходить, ― сказал он. ― И в твоих интересах постараться что-то получить с этого, Ребекка Лионкур. Пока я предлагаю. ― Я подумаю, что я могу получить, ― пообещала она. И он приходил. Раненный, окровавленный, Кенни мог ввалиться в ее дом в любое время дня и ночи, и Ребекке не оставалось ничего кроме, как помогать ему. Обработать раны, дать отлежаться, накормить. Ей все еще не хотелось возиться с трупом. Каждый раз Кенни был просто задачей. Рана, кровь, необходимость действовать. Она смывала его кровь со своих рук и думала: «И снова он выжил». Он, приходя в себя на уже ставшим таким знакомом диване, видел ее лицо сквозь пелену боли и запоминал его, как единственно ясное в этом расплывающемся мире. Отлежавшись, восстановив силы, он уходил, сухо поблагодарив, но через пару дней на пороге ее дома появлялся очередной сверток. Это могло быть что угодно ― одежда, еда, вино, просто ткань, украшение. Ребекка понятия не имела, как правильно реагировать на подобную «благодарность», но решила, что от такого человека как Кенни проще принимать, чем возвращать. Да и, кроме того, лишними такие вещи не могли быть. Так проходили недели, месяцы. И Кенни стал приходить по другой причине. Он разбудил Ребекку ранним утром, когда она совершенно не ожидала увидеть его на пороге. ― Мне нужно снять швы. Сонная Ребекка не сразу поняла, что Кенни имеет в виду, и выдала первый вопрос, который еще даже не сформировалась до конца в ее сознание. ― А кто снимал тебе швы до того? Кенни громко рассмеялся. ― Ревнуешь, блондиночка? ― он подмигнул ей. Ребекка оторопела, не понимая, что в ее вопросе могло вызвать такую реакцию. ― Не переживай, доверяю «шитье» только твоим рукам. Но как, ты помнишь, раньше меня били только вперед, а в последний раз трусливая крыса напала со спины. Ребекка прищурилась, глядя на своего постоянного «пациента», и вспомнила, что в последний раз, неделю назад, Кенни действительно пришел к ней с раной в плече. Вероятно, снять швы с раны там было невозможным даже для Потрошителя, и вряд ли в его окружении был кто-то еще, перед кем Кенни мог бы так открыться без опаски, как перед ней. ― Проходи, ― выдохнула она. ― Но сначала я выпью кофе. А-то в такое время могу не только снять швы, но и вспороть рану. Кенни с довольной ухмылкой переступил порог. Он снял пальто, свою фирменную черную шляпу ― в каком бы состоянии он ни приходил, шляпа всегда была на нем, и Ребекка задавалась вопросом: была ли это одна и та же шляпа, за которой Кенни по какой-то причине тщательно ухаживал, или же он скрывал целую коллекцию однотипных шляп? ― Сделай и мне кофе, Ребекка, ― произнес он, проходясь по ней взглядом, ничуть не смущаясь. У него на самом деле было мало времени, чтобы рассмотреть ее по-настоящему. Когда ты где-то на краю сознания и яви, а потом тебя лихорадит, даже Кенни, которого Род Рейсс считал всего лишь бабником и бродячей собакой, которую подобрал Ури, не мог сосредоточиться на красивой женщине рядом. Ребекка казалась ему чем-то эфемерным, таинственным. Если бы он не приносил ей в благодарность разные мелочи, то считал и этот дом, и его хозяйку лишь плодом своего воспалённого от боли воображением. Ребекка на его слова лишь закатила глаза, что-то недовольно пробормотала, но, оказавшись на кухне, всё-таки стала варить кофе для двоих. Кенни положил на стол огромную коробку с какими-то сладостями. Ребекка точно знала, что это были сладости: однажды она видела почти такие же упаковки в тех лавках, которые считались в Подземном городе «элитными». Прямоугольники, припудренные чем-то белым, словно только что выпавшим снегом, и сквозь эту тонкую, хрустящую вуаль просвечивались в глубине, как древние окаменелости, золотистые ядра орехов. Выглядели они очень заманчиво, но Ребекка всегда сторонилась особо дорогих лавок и магазинов, чтобы не привлекать к себе внимание. Кенни Аккерман развалился на стуле, закинув на другой свои длинные ноги, и наблюдал за ней, не скрываясь. Он никогда, почему-то, не обращал большого внимания на блондинок в тех редких случаях, когда посещал бордели. Брюнетки ему не нравились тоже, из-за ассоциаций с сестрой Кушель. Куда больше ему приходились по душе шатенки и, если везло, рыжие. Блондинки казались блеклыми: светлые волосы оттеняли бледную из-за недостатка солнечного света кожу, темные круги под глазами, а из-за невозможности хорошо ухаживать за собой, волосы напоминали солому. Но эта блондинка… Ребекка Лионкур. Она была особенной. Ухоженная, красивая, с каскадом своих золотистых волос она выглядела по-настоящему привлекательной. Кенни отметил это только сейчас, когда наконец-то увидел ее в полном рассудке и трезвой памяти. Светлые волосы делали ее более привлекательной и сексуальной, чем других женщин, которых Кенни сейчас мог вспомнить. Может быть, оттого, что они напоминали о том, что так редко Кенни видел на поверхности: солнце, острые дневные лучи, режущие глаза, когда на них неосторожно взглянешь, или хрустящий снег под ногами, колющий невидимыми иголочками, остро впивающимися в кожу. А еще Ребекка казалась забавной. Она явно не была хорошим бойцом, но при этом могла уложить какого-нибудь незадачливого пьянчужку, но для Кенни она ― не противник, и она хорошо это понимала. И всё же смотрела она дерзко, говорила уверенно, но Кенни слышал этот пробивающийся время от времени сквозь тонкий аромат парфюма отчетливый островатый запах испуганного зверька. Она огрызалась, и Кенни ухмылялся, пристально вглядываясь в голубизну глаз и не находя там ни намека на то, о чем кричит ее тело и ее запах. «Понятно, отчего папаша и мамаша прятали ее, ― подумал он, наблюдая, как она разливала кофе по чашкам. ― Светлые волосы и голубые глаза. Солнце и голубое небо. Всё то, чем хочет обладать каждый в этом гнилом месте. А за неимением вариантов подойдет и то, что лишь отдаленно напоминает желаемое». Кофе они пили в абсолютном молчании. Кенни первый открыл коробку с этими странными сладостями, и молча подвинул к хозяйке дома. Ребекка посмотрела чуть недоверчиво, но взяла один из прямоугольников, чуть покрутила в руке, и наконец укусила. Сразу ― запила кофе. И улыбнулась почти довольно. Потом, также в молчании, они прошли к тому дивану, на котором Кенни оказывался много раз в лихорадке. Он разделся и повернулся к Ребекке спиной. Она срезала нити, касаясь его кожи прохладными пальцами, и в какой-то момент Кенни поднял взгляд, и увидел их отражение в круглом зеркале. Ребекка возвышалась над ним, светловолосая, высокая, красивая. Он посмотрел в ее голубые глаза, сосредоточенно скользящие по ране, и только сейчас увидел в ней нечто большее, чем свою спасительницу. Ткань реальности дрогнула и начала срастаться. Недели снова начали складываться в месяцы, а та их встреча висела в воздухе. Ребекка вдруг стала замечать, что Кенни наблюдал за ней. Может, так было всегда, а может, так стало недавно. Она либо видела его, либо замечала мужской силуэт, похожий на Кенни Аккермана неподалеку. Когда она выходила из дома и ходила по магазинам, на рынке, когда она ходила к пробоинам в «потолке», где виднелось солнце. Каждый раз смотря на него, она ловила себя на мысли, что невольно скашивает взгляд на его рану на боку ― самую опасную из тех, с которой он приходил к ней. Она смотрела туда, где под рубашкой прятался ее шов, и думала о том, что значит всё, что происходит. Что будет теперь с ее жизнью? Кенни Аккерман, сам того не зная, решил дать ей неопределённый, но всё-таки ответ на ее вопрос. ― Знаешь, среди всех шрамов, защитных тобой ― стали моими любимыми отметинами, ― сказал он ей, когда пришел снимать швы с новых ран. Ребекка усмехнулась. ― Знаешь, Кенни-Потрошитель, это звучит почти как комплимент. Кенни оскалился ей в ответ, и внезапно сделал это. Ребекка не стала себя долго убеждать, что всё не шло к чему-то, вроде этого, когда рука Кенни оказалась в ее волосах. Широкая мужская ладонь накрутила золотистые локоны, и Кенни потянул, заставляя ее запрокинуть голову, посмотрел в голубые прищуренные глаза и на искривленные губы, чувствуя густой пряный запах с такой любимой ноткой страха. Если для Ребекки все это было ожидаемо ― она родилась и выросла в этом городе, она знала худшие его стороны, худшие стороны людей, живущих здесь, а еще мать слишком часто говорила о том, как опасна ее красота для самой Ребекки ― то Кенни на самом деле до последнего не хотел приближаться и прикасаться к Ребекке так. Красивая, да. Но мало ли красивых? Просто приятная картинка, не более. Он мысленно поставил галочку, потом добавил к этому «полезная», и на этом можно было закончить. Но не закончилось. Кенни, сам не зная, как дошел до этого, стал наблюдать за ней, и через неделю слежки он поймал себя на том, что знает, как она смеется. Не то чтобы он специально вслушивался, но звук её смеха каким-то неведомым путем проникал сквозь любые пространства, сквозь шум города, сквозь его собственные мысли, и на долю секунды губы сами растягивались в улыбку. Он тут же отдергивал себя. Он начал списывать это на случайность. Случайно посмотрел в ту сторону, где оказывалась Ребекка. Случайно задерживался взглядом на секунду дольше положенного. Случайно запоминал, что она любит кофе без сахара, но со сладостями. Он чувствовал ее интуитивно, и он либо случайно, либо намеренно оказывался в том месте, где была и она. На улицах города, в торговых лавках, на рынке, и даже в тех немногих местах, где в Подземном городе светило солнце. Обычно мужчина туда не ходил, но он появлялся там, где была Ребекка. Самое страшное началось позже. Она стала проникать в его одиночество. Вечером, когда он оставался один, её образ возникал из ниоткуда. Он мог смотреть в окно, а видел её лицо. Мог сидеть в баре, а слышал её голос. Она входила в его мысли без стука, как к себе домой, раскидывала там свои вещи и отказывалась уходить. Это бесило. Он злился. И на нее, и на себя. На эту дурацкую сентиментальность, которой у него отродясь не было и быть не могло. Он мужчина, взрослый, рассудительный. Опасный и весь в чужой крови. Он не верил в эти сказки про половинки, про любовь с первого взгляда, про «того самого человека». Чушь. Химия. Гормоны. Он пробовал не думать, приказывал себе: «Не смей». Но мозг, этот предатель, в ответ на приказ услужливо подсовывал её улыбку. Ту самую, с которой Ребекка пила кофе с проклятой сладостью, что он и принес, и чуть склоняла голову набок, а глаза её теплели. Через какое-то время этого помешательства, Кенни снова получил удар в спину ― в прямом смысле. Ребекка снова добротно зашила его, а Кенни только и думал, что через десяток дней снова надо прийти к ней и просить снять швы. Тогда ночью, перед тем самым днем, он никак не мог заснуть. Лежал в темноте и смотрел в потолок. В голове крутилась одна и та же сцена: он, подходящий к ней, говорящий что-то важное. Он прокручивал разные варианты, разные слова, и с ужасом осознал, что репетирует. Утром он встал разбитым, подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Из зеркала на него смотрел мужчина, который проиграл самому себе. Мужчина, который так долго строил крепость из отрицания, логики и самоконтроля, что не заметил, как враг уже внутри. Враг с голубыми глазами. Он усмехнулся своему отражению. Сопротивление бесполезно. Осталось только одно — пойти и сказать ей об этом. Так Кенни и оказался в ее доме, с ноющими шрамами, которые сейчас не имели значения, с рукой в ее золотистых волосах. ― Ребекка. Она чуть усмехнулась. ― Кенни? ― сказал она, и в голосе не было злости, только тихое, обреченное удивление. ― Я не собираюсь больше уходить. Прищур ее голубых глаз стал хищным, но это еще больше понравилось Кенни. Он знал, что она будет хорошей… Кем? Опорой, поддержкой? Любовницей, пассией? Аккерман не был хорош в терминологии, если быть честным. Но он просто знал, что с Ребеккой будет надежно, так, как он никогда не думал, что может быть с какой-то женщиной. В критический момент она не растеряется. ― Что? ― Я хочу тебя. В своей жизни. И если ты согласна, то предлагаю сделать так. Ты можешь уйти, если хочешь. Я не буду держать. Но если останешься — я не отпущу. Она знала, что он умеет быть благодарным не на словах, а всей своей жизнью. Но это казалось слишком откровенным признанием, слишком… слишком лишним. Это всё не входило в ее планы. Слова упали в тишину комнаты, и впервые за долгие недели ему стало легко. Будто он перестал держать тяжеленную дверь, которую всё равно уже выбили. Будто признал очевидное: дождь идет, небо синее, солнце светит, а он... он выбрал Ребекку. До Ребекки, Кенни не любил блондинок, зато всегда любил азарт. И Ребекка Лионкур, неломающаяся под его натиском, заставляла кровь быстрее течь по венам, облизываться в предвкушении, желая растянуть удовольствие и выломать, в конце концов, вместе с костями, эту напускную браваду. Ожидание всегда гораздо приятнее результата, и Кенни растягивал удовольствие, накапливая внутри себя клубящееся тянущее чувство, похожее на ярость, только гораздо темнее и тяжелее. Она сказала ему то же самое, что и в их первый осознанный разговор, после первого раза, когда она помогла ему. ― Я не думаю, что это хорошая идея. Ребекка яростно зашипела, как рассерженная кошка, привстала на носочки, когда Кенни поднял поднимает запутавшуюся в волосах руку выше. Он оскалился, вглядываясь в ее молодое красивое лицо. В голубых глазах Ребекки не находилось ни намека на страх, и он зарычал, громко и раздраженно, потому что она не желала поддаваться, соглашаться, он дернул ее в сторону – несколько светлых волосинок медленно упали на пол. Она вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от чего-то еще, и к нотке страха в ее запахе примешалось что-то еще, такое же темное и тягучее, как то, что копил внутри себя Кенни. Ребекка по-человечески зарычала в ответ, и Кенни дернул ее на себя. ― Я буду защищать тебя, ― сказал он. В светлых голубых глазах Ребекки что-то сверкнуло, и Кенни понял, что выбрал правильные слова. Пару минут она молчала, явно ошарашенная, а потом вдруг самоуверенно улыбнулась полными губами, несмотря на все ту же нотку страха, и Кенни на секунду замер. А потом наклонился и впился в ее губы своими – жестко и совсем не так, как обычно целует привлекательных женщин. Пожалуй, Кенни никогда не смог бы находить блондинок привлекательными, но Ребекка Лионкур была весомым исключением. Она заставила его чувствовать что-то кардинально отличавшееся от того, что испытывают при взгляде на просто привлекательных женщин. Ее хотелось приложить золотистой головой о стену и с удовлетворением посмотреть на окрасившиеся ярким волосы. А потом целовать ее влажный рот и гладить мягкую кожу и ждать, когда в ее голубых глазах отразится то же темное, тягучее и тяжелое, что и в его. Ребекка смывала кровь с его тела, промывала раны, а потом аккуратно, стежок за стежком сшивала их. И хотя Кенни не обладал таким же изяществом, что и она, у него, пожалуй, могло получиться сшить две судьбы в одну.