полосы сангрии.

Стук

Сердца разбудит меня.

Сколько же времени я спал?

Жил в иллюзорных мирах,

Верил, что это и есть жизнь,

И больше никак не может быть.

 

      Мир рушится. Его маленький простой шестнадцатилетний мир летит в пропасть, потому что в этот самый момент он, как никогда ясно, осознает – его не выберут. Действительно не выберут. Наль говорил об этом, и верить кузену не хотелось, ведь так еще теплилась призрачная надежда, подаренная братьями Катершванц – если выкрикнуть имя, ничего будет не изменить. Напрасно. Ему, Ричарду, предстоит после церемонии вернуться в холодные надорские земли, чтобы быть их герцогом, мудрым и справедливым, но тут, в Олларии, он навсегда останется опозорен. Четвертый по успешности выпускник, что, вообще-то, ничего не значит, ни для Дорака, не желающего видеть его в столице, ни для Людей Чести, так легко от него отказавшихся. Ноет рука, хотя эта боль не сравнима с той, что испытывает его сердце, оно медленно кровит, и на минуту Ричарду кажется, что по-настоящему, что грудь сдавливает от заполняющей ее жидкости, и оттого трудно дышать. Нет, лучше бы там на самом деле была прореха, такая, которая позволила бы ему упасть прямо на площади. Упасть и больше не быть обязанным кому-то. Было бы замечательно.       Дик не поднимает глаз, даже когда чувствует подступающую лихорадку. Он полагает, что во всем виновата чертова крыса, напоследок вцепившаяся в его ладонь зубами. И, возможно, совсем немного, тот нож для писем, с помощью которого он прижег рану. Ожог, разъедаемый инфекцией, горел под перчаткой, отвлекая от происходящего вокруг. Впрочем, Ричарду было не так важно, что именно творится – его судьба уже решена, как бы там ни писали великие романтики о возможности изменить ее. Тошно. К вискам подступает мутный жар, расползающийся от поврежденной ладони. Весенний ветер холодит мокрые от пота волосы, и теперь Дикона чуть трясет от озноба, несмотря на теплоту дня и сияющее над головой солнце.       Из дымки вырывает голос Рокэ Алвы. Его слова разносятся над черно-белыми плитами площади, словно внезапный раскат грома. Рокэ Алва – человек, которого он, кажется, должен ненавидеть. Дик выгибает уголок губ, сомневаясь в том, что испытывает к Первому Маршалу хоть толику той ненависти, что взращивал в нем эр Август. Он не знает того, кто стоит перед ним, и потому дать клятву так легко. Дик знает – по голове его за это не погладят. Ни эр Штанцлер, ни матушка. От этого хочется сильнее сжать зубы на нижней губе, прокусить ее, почувствовать отрезвляющий вкус собственной крови во рту, соленой и противной, словно вода в покрытом патиновой ряской пруду. Отныне бой герцога Алва – мой бой, его честь – моя честь, его жизнь – моя жизнь. Он все же оставляет на унизанной перстнями изящной руке едва заметный розовый след.  

Свет.

Время отправиться в путь.

Мотыльком на огни городов, в дым.

Время пустить себе кровь

и оказаться живым,

И на руинах руин встретить тебя.

        - Закрой глаза. Захочешь кричать – кричи!       Кричать не хотелось. И закрывать глаза тоже. Укус выглядел поистине ужасно, и Ричард чувствовал каждое движение лезвия, вспарывающего плоть. Он поднял глаза на Алву. В действиях сосредоточенно склонившегося над его рукой монсеньора была какая-то завораживающая грация. Глаза пристально рассматривали края раны, пальцы аккуратно давили, заставляя отвратительный густой гной стекать на чистую тряпицу, подложенную под кисть. Все говорило о том, что для эра это не первый раз, когда приходится вскрывать подобные нарывы. Мелькнула мысль о том, что Рокэ не просто так получил место Первого маршала; о том, что он был на войне, которая, вопреки хроникам, куда омерзительнее и кровавее, чем о ней пишут в мемуарах. Неудивительно, что он умеет обращаться с остро заточенным стилетом, выполнившим свое предназначение и сейчас лежащим на столе.       Почти не чувствовать той боли, что должна была появиться, когда сталь рассекла кожу, для Дика было несколько странно. Он наблюдал, как очищается густая кровь – не темная и не светлая, как длинные белые пальцы накладывают пахнущую травами мазь, а после крепко затягивают повязку на запястье. Бережно, и, если бы речь шла не об Алве, он сказал бы, что даже нежно. Правда, оруженосец тому был нужен еще меньше, чем духовник, так что ни о какой нежности можно было не помышлять. Разве что это было беспокойство о том, что безраздельно принадлежало герцогу – такое же, какое он проявлял по отношению к вороному морисскому жеребцу или к вину, или к слугам. Всего лишь прагматичность, не более. Ричард еле слышно хмыкнул собственным рассуждениям. Он не чувствовал разочарования – эр ничего ему не обещал, не давал повода думать, что Ричард получит какое-то особое отношение, несмотря на нависшую над ним тень дурной славы мятежника Эгмонта. Пожалуй, Рокэ Алва был единственным человеком, заявившим об отсутствии притязаний. Ему было ничего не нужно, а потому ли, что Дикон ничего не мог ему дать, потому ли, что у него уже было все, в чем можно нуждаться, - не так уж и важно.       В доме Алвы Ричарду было…никак. Да, никак – самое точное определение. Никаких обязанностей, никаких уроков, ничего. Иногда, казалось, Рокэ забывал, что у него вообще есть оруженосец. Куда-то делись язвительные замечания, преследовавшие Ричарда первые дни. Никто больше не звал его приятным баритоном. Юноша, налейте мне вина… Он успел затосковать по этому обращению. На тихое «монсеньор» герцог лишь бросал взгляд, полный нечитаемой эмоции. Ему чудилась в ней смесь боли и усталости, но спрашивать Окделл не решился бы. Дни не отличались один от другого, и он было решил, что все три года пройдут так, в пустом сопровождении на приевшихся приемах, где мимо него проносились красочные наряды и женские бюсты с ожерельями из драгоценных камней, ровным счетом ничего в нем не вызывавшие.       Лежать на кровати, не имея ни сил, ни желания встать, оказалось слишком просто. Он поддался один раз, а потом поддался снова. Никто не тревожил его, даже если Ричард не выходил из комнаты, даже если забывал об обеде или ужине. Он был никто в этом доме, как призрак, молчаливый и бесполезный. Сегодня ему все-таки пришлось встать – очередной ненужный бал. В зеркале отразилось лицо, похудевшее и сероватое, не видевшее солнца уже очень долго, и, к тому же, с пробившейся за неделю короткой щетиной на подбородке. Конечно, Люди Чести носили небольшие окладистые бородки, но Дику больше не хотелось иметь ничего общего с ними, поэтому он окликнул слугу и попросил бритву, в первый раз за много дней. Он не слишком хорошо умел с ней обращаться, не так, как идеально выбритый в любое время дня и ночи Алва, поэтому скоро на щеке цвела размашистая царапина, которую пощипывало от остатков пены. И неожиданно она принесла ему облегчение, мученическое, болезненное облегчение, словно сквозь нее вытекло немного наполнявшего Ричарда яда.       Он оставил бритву у себя. Она лежала, идеально заточенная, в красивом кожаном футляре с подложкой из мягкой ткани, у него в ящике. Она очаровывала его своей опасной, хищной формой, неизменно напоминавшей о Рокэ. Запершись в комнате, Ричард оглаживал узкую полоску стали, покрытую отблесками свечи, и делал надрез. Раз. Два. Три. Не больше, чтобы не замарать ненароком синий колет или рубашку под ним, но и не меньше, иначе он не чувствовал себя достаточно живым. Посмотреть пару минут, а затем перевязать. И отложить еще на несколько дней.       Мир сузился до двух вещей, двух констант. Одной из них стала чистая белая ткань, прикрывающая следы недавнего приступа. Второй оставался эр Рокэ. Ричард не мог отвести глаза от пальцев, одинаково ловко управляющихся с оружием, с гитарой и с девушками, от строгого профиля, напоминающего о мраморных статуях, от тяжелых длинных волос, не собранных сзади и свободной волной спадающих на плечи. Вместе с этим, Дик находил в нем что-то настораживающее, тревожное, опасное, как бывает опасен прячущийся в засаде черный лев или хищная птица, высматривающая с высоты добычу, и от этого его тянуло к Рокэ еще больше. Имея дурную привычку бередить раны, как физические, так и душевные, он с несвойственной ему обреченностью обнаружил, что позорно влюблен, и влюблен так глубоко, что ничего уже не сделать. В следующий раз он сделал четыре линии, а не три.  

Здесь

Время менять имена,

Словно начнется война прямо сейчас.

Я же уже победил и, как обычно, смеюсь,

Я не размениваюсь по мелочам.

        Рокэ сам себе не мог объяснить, что толкнуло его взять мальчишку Окделла. Может, извечный бунтарский дух, нашептывающий на ухо способы привести кардинала в бешенство, а может, обычная человеческая жалость, коей, по словам некоторых сплетников, у него не было. Глупости. Не так уж сильно Ворон отличался от других. Глядя на стоящего внизу юного герцога, он не мог оставить навязчивую мысль о чем-то, сквозящем в невидимо сгорбившейся фигуре, чем-то, напоминающем ему о себе самом. Он не мог не признать, что юноша красив, той бледной северной красотой, что была свойственна жителям Надора. У Ричарда темно-русые волосы и светлые глаза, похожие на твердые скалы, врезающиеся в море. В этом он похож на отца. Рокэ замечает смутные красные пятна на скулах и шее, какие появляются у заболевших, и внутри неприятно разворачивает слизистые щупальца неясное чувство.       Он выговаривает имя Ричарда Окделла громко и четко, чтобы долетело до каждого присутствующего, как бы глух он ни был, а, в особенности, до Квентина Дорака, глухого настолько, что слушает чужими ушами. Рокэ знает – его за это по голове не погладят. Впрочем, он никогда не нуждался в поощрениях ни от кардинала, ни от короля, так что даже такая вольность, как взять к себе в оруженосцы сына мятежника, может не иметь никаких последствий, кроме строгого взгляда и, возможно, пары неловких покушений на его жизнь. Тайна, крывшаяся за хитиновым панцирем мальчишки, однозначно того стоила. Алва всегда любил загадки и легко решал, порой, самые сложные из них. Ричард Окделл был новой загадкой, и к нему предстояло подобрать подходящий ключ. Пара сардонических ухмылок, несколько колких фраз, задевающих не самые приятные темы – он надеялся расколоть его за месяц, самое большее – два. Он не ожидал только оставленного на тыльной стороне ладони следа от смешанной со слюной крови, явно наполнявшей чужой рот минутой раньше.  

Сон.

Путались мысли и дни,

Мимо бежали года, но ждать больше нельзя.

И я пустил себе кровь! Я оказался живым!

И на руинах руин встретил тебя.

        Он ошибся. Ему, герцогу Рокэ Алва, было не по силам решить головоломку по имени Ричард Окделл. Нити в клубке переплелись настолько крепко, что их можно лишь разрезать, а он никогда не хотел идти по пути насилия. Только не с ним. Юноша, показавшийся ему горячей натурой, вспыхивающей от каждого слова, наоборот, был молчалив, терпелив и, как заметил Хуан, несколько печален. Иногда ему приходилось повторять просьбу дважды или трижды, прежде чем Окделл вздрагивал, будто проснувшись, и шел выполнять. Рокэ рассматривал его как можно внимательнее, пытаясь выудить хоть крупицу информации, но взгляд все чаще цеплялся за заживающую нижнюю губу, вполне привлекательную и краснеющую, когда Ричард в задумчивости прикусывал ее. А еще за стройный подтянутый силуэт, мелькавший иногда в окнах библиотеки. И за по-мальчишески длинную шею с клином коротко стриженых волос ближе к затылку, на которую хотелось положить руку и провести по напряженным мышцам. Так неправильно.       Он не мог избавиться от этих мыслей, сколько бы не пытался. Улыбки женщин, раньше тешившие его самолюбие, теперь были всего лишь улыбками. В комнате, полной прекрасных дам, готовых бросить к его ногам не только сердце, но и расшитое жемчугами платье, Рокэ смотрел на Ричарда, словно тот был светом, привлекающим герцога, как глупого мотылька. Он в полной мере ощущал себя этим мотыльком – хрупким, пепельно-серым, готовым и самому превратиться в пепел, приблизившись к огню чересчур сильно. Даже если огонь был холоднее северных зим. Рокэ бездумно отдал ему собственное сердце, так тщательно скрываемое многие годы, и даже не заметил когда. Осознание к нему пришло однажды вечером, внезапно и тревожно. Хрустальным звоном отозвался выпавший из руки бокал. Ворс окрасился бордовым, почти черным вином. Такое же пятно расцветало под закрытыми веками. Он засмеялся – хрипло и натужно, срываясь в истерику, отчаянно не желая верить, что на четвертом десятке оказался способен на влюбленность, достойную романтических пьес.       Если бы кто-то сказал, что герцог Алва избегает своего оруженосца, то первый никогда бы этого не признал. И все же он избегал Ричарда. И пусть было трусостью прятаться от него в кабинете с гитарой и кубком, именно так Рокэ и поступал. Приказывал не беспокоить и пел одному ему известные романсы на кэналлийском, от которых слуги качали головами и взволнованно шептались о том, что с соберано что-то не в порядке. Да, Рокэ бы с ними согласился, с ним точно что-то было не так. Потому что в какой-то момент лучшим решением показалось взять любимый кинжал и провести им по руке раз-другой, заворожено наблюдая за выступающими из порезов каплями цвета сангрии. Боль была…естественной. Реальным воплощением того, что творилось у него в голове. Он сделал еще линию. Не смертельно. Зато становилось легче. Он повторит это позже, может быть, через неделю или две. Когда снова станет невыносимо.  

И на руинах руин встретил тебя.

Встретил тебя.

 

      Ричард необычайно тих, когда входит в кабинет эра Рокэ. Он хотел задать ему вопрос, чрезвычайно важный вопрос, не дававший ему покоя. Монсеньор, как умер мой отец? Слова замерзают во рту, когда он видит сидящего в кресле Алву, сосредоточенно выводящего очередную линию по предплечью. Его не замечают только потому, что кресло повернуто спинкой ко входу, а он не может издать ни звука. Удар сердца. Раз-два.       - Что вы делаете, эр Рокэ? – он начисто забывает про то, что не должен звать его так, преодолевает комнату в несколько широких шагов и падает рядом с креслом, больно ударяясь коленями. Нет, Ричард знает, что тот делает, но принять это - несколько больше, чем он может позволить себе чувствовать. Рокэ переводит на него замутненный вином взгляд: в нем нет раздражения или гнева, только всепоглощающая усталость, от которой у Дика неприятно стягивает где-то в животе. Потому что ему знакома подобная усталость, и, он бы сказал, слишком близко знакома.       - Не ваше дело, юноша. – наконец, сухо произносит Рокэ. – Уходите.       Дикон не двигается с места. Медленно достает из кармана полоску белой ткани, пропитывает терпко пахнущей настойкой и, притянув чужую руку за запястье, начинает ловко бинтовать. Теплые ладони, на одной из которых ощущается так и не исчезнувший шрам от укуса, ласково проходятся от локтя вниз, и Рокэ, решивший было отослать навязчивого оруженосца, отчего-то захотевшего вдруг позаботиться о нем, сдается и откидывается назад. Он корит себя за это малодушие, за то, что не может, просто не может отказаться от прикосновений, хотя бы таких. Ричард не спрашивает о причинах, но и оглаживающих рук не убирает. У Алвы удивительно белая кожа, через преграду которой видно синеватые разветвления вен, доказывающих, что вот он, Кэналлийский Ворон, тоже человек. Дик осторожно спускается к кисти, удерживая ее в двух своих, и она кажется ему гораздо меньше его собственных, удивительно тонкокостной, и в то же время сильной, с мозолями от оружия на большом и указательном пальце. Он не слышит протеста, и, вспоминая Фабианов день, прикасается к тыльной стороне губами. Чуть ниже, чем следовало бы, к самым костяшкам, одна из которых явно была однажды сломана. Чуть трепетнее, чем позволено было оруженосцу. Чуть слабее, чем хотелось бы.       - Позволь узнать, что ты…       - Я дал присягу, монсеньор, вы помните? Ваша жизнь – моя жизнь.       - О чем вы, Ричард?       - Раз уж моя жизнь ничего не стоит, - из горла вырывается невеселый смешок. – я хотя бы сохраню вашу. Прошу вас, эр Рокэ, не делайте этого.       - Я не могу обещать, юноша, вы это понимаете? – Алва качает головой, наблюдая за поднимающимся Диконом. – Иногда всего становится…       - …слишком много? – он улыбается, но в его улыбке нет ни грамма радости. Так улыбаются воины, зная, что идут на смерть, и так улыбаются невиновные висельники, смирившиеся с судьбой, принимаемой за другого. Так улыбается Окделл, и от этого Рокэ страшно. Он так молод, ему не следует быть похожим ни на солдата, ни на висельника, скорее на дамского угодника или азартного игрока. Он поднимается с кресла, чтобы придержать его за руку, потому что голос его не слушается. Попробуй он сейчас произнести хоть слово – вышло бы карканье, как у настоящего ворона. Ричард оборачивается, запоздало понимая, что на нем надета рубашка из легкого полотна, с широкими рукавами, поднимающимися вверх. Его шрамы: ровные, слегка отличающиеся по тону от кожи и еще незажившие до конца, розоватые, все открыты взору Рокэ. Ослабевают сжимающие локоть пальцы, слышится судорожный вздох. Ричард не мог представить, что его эр может издавать такие вздохи. Как, впрочем, и то, что в следующую секунду он нерешительно обхватит его руками в неловком объятии. Когда Дик видит перед собой темноволосую макушку, то лишь вяло думает о том, почему эр ниже его. Он не знает, позволено ли ему уложить ладони на чужую спину, но все равно кладет, чувствуя выступы позвоночных костей, похожих на хребет древнего ящера. Рокэ кажется ему чудной иллюзией, сновидением, которое рассыплется, стоит сделать необдуманное движение. Все настолько ирреально, что он шепчет, стремясь уловить последние мгновения сладкой грезы:       - Я люблю вас. – тихо и шелестяще, словно слова могут затеряться в шорохе кружев на манжетах. Его мягко отстраняют. Рокэ выискивает нечто на его лице, и, не находя, просит:       - Повторите. – настоящее обрушивается на Дика снежной лавиной, обжигающе холодной и погребающей под собой. Пусть, терять ему нечего.       - Я люблю вас. – повторять выглядит немного глупо, но вид растерянного герцога с лихвой оплачивает эту глупость. Ему приходится склонить голову, чтобы оставить отпечаток губ на сомкнутой линии рта, пока сохранялось еще хрупкое волшебство момента, в котором он был волен делать, что желал, не оглядываясь на последствия. И даже если его оттолкнут сейчас, разозлятся, вышвырнут вон – у него будет этот момент, намертво впечатанный в подкорку, и личные пыточные камеры его памяти станут прокручивать вечер снова и снова, до тех пор, пока он окончательно не сойдет с ума. Когда не будет больше ничего, что могло бы удержать Ричарда здесь, в этом доме, в этом городе, в этом мире, тогда мимолетные царапины превратятся в глубокие, рассеченные до кости, выпускающие наружу жизнь, ритмичными толчками – до конца.       Но этого не произойдет. Не произойдет, ведь узкие ладони Рокэ лежат у него на плечах и плавно скользят к не защищенной воротом рубашки шее, а рот приоткрывается навстречу, неженственный и жесткий. В поцелуе весь Ричард: медный привкус крови из треснувшей губы, суровость северного характера и мягкость растущего на холмах белого вереска. В поцелуе весь Алва: подымающийся на дыбы дикий необъезженный жеребец, пьянящее щиплющее от вина ощущение на языке, сладость гранатовых зерен и палящее кэналлийское солнце. Дыхание оседает на щеке, прерывистое и рваное.       - Я тоже люблю вас, Ричард. – Рокэ почти шепчет, стараясь не признаваться в том, что боится. Боится, что восхитительный юноша, поддерживающий его за талию, и его сердце, бьющееся так быстро под ладонью Рокэ, все истает сном, стоит заняться рассветной заре. Он кидает взгляд поверх плеча Дикона – за окном из-за горизонта уже выпростался розовато-алый край солнечного диска. Ничего не исчезает. Окделл по-прежнему прижимает его к себе, такой земной и устойчивый, что на него невольно хочется опереться. Каменистый остров в море, которое лихорадит от штормового ветра. Сейчас герцог готов поклясться перед самим Леворуким, что он и есть море, безумное, желающее прикоснуться к притягательной гладкости камня, лизнуть ее и отступить, вот только…он не намерен отступать, и в этом разница между ним и морем. Он поднимает руку, чтобы дотронуться подушечкой большого пальца до скулы, провести по ней и спуститься ниже, к шее. Обхватить затылок и запустить пальцы в стоящие «ежиком» волосы еще приятнее, чем он смел себе представлять. Рокэ заставляет губы Ричарда приоткрыться и мокро оглаживает его язык своим, обещая нечто большее, вернее сказать, абсолютно все, если тот осмелится попросить. Дик осмеливается, потому что одним движением отрывает собственного монсеньора от пола, подхватывает под стройные бедра и укладывает на кровать в соседней комнате – нежно, как великую ценность.       Он больше не контролирует ситуацию, впрочем, ему этого и не хочется. Ричард заглядывает ему в лицо, распуская завязки и расстегивая пуговицы, целует открывшееся плечо, задевая кожу резцами, и, наконец, тянет ткань блузы вверх, чтобы начать новую волну ласк. Проходится кончиком языка по груди, обводя ореол пионово-розового соска и слыша несдержанный выдох сверху. Улыбается и проделывает то же самое с другим соском, а после пропускает его между средним и указательным пальцами в поглаживающем движении. Рокэ прикрывает глаза только тогда, когда становится невыносимо смотреть на Ричарда, спустившегося поцелуями к уходящей за пояс штанов дорожке темных волос на животе. Он чувствует горячие руки, неторопливо разбирающиеся с мешающей тканью. Воздух комнаты приятно холодит. Штаны отправляются к валяющейся на полу рубашке. Ричард метит его укусом на нежной коже внутренней стороны бедра. Оставляет поцелуй чуть выше. И еще один, у самого края. Когда на основании возбужденного члена смыкаются пальцы, Рокэ решается взглянуть: у Ричарда глаза смертельно раненого животного, слегка потерявшие колкость и осмысленность. Он отдает всего себя, не ожидая того же, и это отдается гулким «бум» в голове. Нужно вернуть ему это, показать, что не только он сейчас на грани, но и Рокэ тоже.       Синий колет сиротливо лежит на полу, а на не знавшей загара груди Дикона проявляется пурпурный след от чужого рта, хотя нет, нет, не чужого, ведь это Рокэ Алва, его… его…его…просто его, неважно, кто именно. И у этого Рокэ затуманенный желанием взгляд, у этого Рокэ самые прекрасные во всей Кэртиане вздохи. Ричард не так много знает о любви, но кое-что умеет и он, поэтому когда его губы касаются нежной розовой кожи на головке Рокэ не сдерживает слабого стона. Дику хочется услышать нечто подобное еще раз. Он проводит кончиком языка снизу вверх, задерживаясь на крупной выступающей венке, кружит у основания, прежде чем взять настолько глубоко, насколько хватает сил. Ему не нужно видеть Рокэ, чтобы знать, как тому невыносимо хорошо, достаточно чувствовать сильные пальцы, чуть надавливающие на затылок и тут же мягко отстраняющие. О, нет, не сегодня. Не тогда, когда Дикон получил то, что так отчаянно и безнадежно желал два года. Он сжимает ладони на шелково белых бедрах, придавливая их к постели, и двигает ртом так, будто ему осталось жить не больше пары часов. Ему плевать, что будет после, потому что сейчас, чувствуя вкус спермы на языке, он, побери его Леворукий, счастлив.