Нет большего греха, чем любовь

      До церкви Антон и его родители шли молча. Впереди была эта чёртова исповедь, но в голове у Шастуна было пусто. Совершенно. Ни единой мысли. Это было неизвестное ему ранее состояние: в голове парня всегда был рой дум; чаще тревожных: про Бога, родителей, грехи и содомию. Ещё чаще – про такие теплые и нежные руки Арсения, про его красивые губы и бархатный голос. Сейчас же абсолютная пустота. Ни отчаянья, ни злости, ни страха. Н-и-ч-е-г-о. __________________________________________       Антон чувствует, как ласковые руки гладят его по голове, чувствет рядом с собой такого родного тёплого человека. Не думается ни про неправильность и неестественность, ни про грех и ад. Не думается ни о чём, кроме обладателя таких глубоких голубых глаз. Самых красивых голубых глаз на свете.       Дальше всё ощущается подобно скомканному сну: нечёткие голоса, ругань, передвижения по комнате. Как ни старался Антон восстановить полноценную картину произошедшего, у него не получилось это сделать; лишь эпизоды обрывками.       Вот нежный, но при этом страстный поцелуй, вот тихий сдавленный стон, вот открывающаяся дверь, вот ошарашенная мать, напуганный Арс, а дальше снова лишь отдельные ощущения и мысли: в глазах Арса читается чистый неподдельный страх, сам Антон чувствует как его колотит, а голова становится ватной. Действительно – проще выпасть из реальности, чем осознать безнадежность всего происходящего. Штирлиц все полгода этой робкой влюблённости, заботливой нежности и чистой страсти был как никогда близок к провалу. И вот он пришёл – пиздец кошмар во всём его обличии. А дальше вновь всё как в тумане. Суровые и угрожающие разговоры отца про ад и смертельный грех, псевдозаботливые причитания матери про "ошибку заплутавшей души" и необходимость покаяться. Упрёки, разочарованные взгляды и лишь одна мысль в голове. "Он ушёл. Он ушёл. Они вынудили его уйти"

***

      Шастун никогда не задумывался о Боге и религии с критической точки зрения, да это было и незачем. Он с детства привык ходить в церковь каждую неделю, постоянно молиться, держать пост. Это было для него чем-то обыденным и не требующим объяснения. Антоша с детства знал, что должен жениться на приличной девушке, стать примерным отцом и воспитать честных, скромных и, разумеется, религиозных детей. В мыслях семнадцатилетнего мальчишки никогда не было ничего, противоречащего этому жизненному плану – по другому ведь и быть не могло! Работа-церковь-молитвы-скромная-хозяйка-жена. Но над Антоном судьба явно решила пошутить злую шутку.       Долгие разговоры, частые переглядывания, первые неловкие, но такие искренние поцелуи, возбуждение, первые тайные свидания. Первая любовь.       А вместе с ней и чистая ненависть к себе, желание содрать с себя кожу, раскрошить и перемолоть в труху собственную черепную коробку, в надежде что это поможет выгнать из мыслей и сердца этот грязный грех. Антон любил. Любил почти так же сильно, как и боялся это делать. Ему хотелось отогнать Арса от своего тела и своего сердца, прожить жизнь так, как завещал Господь. Но как только Шастун представлял вместо долгих разговоров, крепких объятий, незабываемых встреч и желанных поцелуев Арсения религиозную, тихую и скромную жену с серебряным крестиком на шее, блеклым взглядом и длинной русой косой, хотелось плакать. Нет, не так. Хотелось рыдать навзрыд, лезть на стены от отчаянья и спалить к чертям собачьим весь этот блядский мир, оставив лишь себя и его, на фоне сгорающей ненависти, боли и страха. И только Антон начал потихоньку осознавать (не без помощи часовых лекций Арса, разумеется), что не совершает по сути ничего плохого, а просто любит — всё разбилось, сломалось, разлетелось на тысячи осколков и изрезало на куски семнадцатилетнего парня.       Антон не слышал ни единого слова из всех тех, которые были сказаны родителями, после этого злополучного вечера; голова была словно набита килограммами ваты и пронизывающим, до боли колючим ветром, однако точно знал: завтра утром его непременно поведут исповедоваться. Великолепно. Славно. Достойно. Просто заебисьсупер. Парню хотелось закрыть глаза и проснуться где-то не в этой реальности, не в этом теле и не в этой жизни.

***

      До церкви Антон и его родители шли молча. Впереди была эта чёртова исповедь, но в голове у Шастуна было пусто. Совершенно. Ни единой мысли. Он знал, что должен покаяться в своём страшном грехе, попросить у Господа спасения и милостыни, но впервые в жизни Антон без метаний, тревог и истерик чётко понял для себя: каяться ему не в чем.       Отец, мать и Антон подошли к церкви. Все по очереди перекрестились, поклонились и переступили порог. Впервые в жизни Шастун чувствовал такое отвращение к этому простому и привычному ритуалу, к этой знакомой старой церквушке и к этим давно выученным молитвам. То, на чём базировалось всё воспитание парня и вся его жизнь, могло вдребезги разбить его чистую и искреннюю любовь. Это была единственная мысль, проскочившая в голове Антона с самого утра.       "Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое…" Громко сказал священник, закончив молитву. Рядом с Антоном стояло ещё несколько прихожан, однако парень пошёл первым к священнику на исповедь, решив для себя: или сейчас, или никогда.       Дослушав призыв священника покаяться в своих грехах, Шастун шумно выдохнул и начал говорить. — Господи, я совершил ужасный грех. Я любим и люблю. Я впервые в жизни чувствую себя настолько нужным, важным и ценным. Важным не потому, что жертвую храмам и молюсь, а потому что просто существую. Я люблю так чисто, как никогда не полюблю ни одну девушку. Я грешен, ведь любовь – самый большой грех, не так ли? — Антон посмотрел священнику прямо в глаза, а затем вышел, а точнее выбежал из церкви, полностью игнорируя родителей. Парень шёл куда глаза глядят. Сегодня он не вернётся домой. Завтра тоже. Он в принципе не вернётся больше к этим людям.       Становилось холодно, снег повалил с неба крупными хлопьями. Антон наконец остановился спустя сорок минут беспрерывного полубега в неизвестном направлении. Он сел на лавочку, закрыл глаза и глубоко вдохнул, дав наконец волю нахлынувшим чувствам. Парень понимал, что творит нечто неописуемое – он собственными руками выбивает у себя почву из под ног. Ту самую почву, в котрой он был взрощён и вырощен. Почву, к которой он настолько прирос корнями, что однажды вдруг понял: никуда ему не сбежать из этого неискренне светлого мира, из этих вечных церквей и мыслей. Мыслей исключительно праведных. А как иначе? И это осознание вызвало такую злость и яростное отчаянье, что перед тем, как сказать первое слово на исповеди Антон вдруг понял, что если отсутствие осточертелой почвы под ногами даст ему возможность упасть в какой-то новый грунт, и продолжить расти там уже совсем другим человеком, то эту блядскую землю он готов был сожрать.       Шастун понимал, что гораздо целесообразнее было бы несколько минут изображать искреннее раскаяние, убедить родителей в исцелении от ужасного греха и жить как раньше. Но если честно, парень ни о чём не жалел, потому что первый раз в жизни он был по-настоящему искренен с самим собой.       Впервые почувствовав что-то, кроме привычки к христианской жизни, Антон вдруг осознал, что вовсе и не жил по-настоящему. Парень решил, что никогда не простит себе, если позволит эту расцветающую жизнь, эту хрупкую любовь погубить в зародыше.       Дрожь в конечностях начала стихать. Парень понимал, что не знает что ему делать, где и главное как дальше ему жить. Но он будет жить. Жить так, как не позволял и не разрешал себе раньше. У него есть его молодость и его Арс – его некое воплощение путеводной звезды, заставившее спустя столько лет боголюбивой рутины прийти к чему-то искреннему. И если это искренне — сидеть на лавочке, трясясь от эмоций — пусть так. Но главное, что впереди ещё много времени. Много разговоров и взглядов, много прикосновений, поцелуев, мурашек и признаний, много того, о чём Шастун и не думал год назад, много того, о чем боялся и не хотел думать ещё пять месяцев назад и того, ради чего он час назад разрушил всё. Разрушил всё, чтобы создать нечто новое.       Антон наконец разрешил себе любить и казалось, что ничего важнее этого сейчас нет, да и быть не может.