Ma chére

— Уже не шугаешься почти, надо же, — наигранно улыбчивое лицо в метре от Рен не предвещает ничего хорошего, — Привыкла уже, видать. За неделю-то. "Неделя... Значит, сегодня примерно восемнадцатое..." — думает девушка. Женщина сидит на стуле, закинув ногу на ногу, смотрит в окно и курит какие-то ужасно вонючие сигареты, уж точно не похожие на LD, которые Рен стреляла ей накануне. Злосчастные сигареты... Девушка знала, что ни к чему хорошему они не приводят, но никогда не думала, что эта фраза будет работать в таком ключе. — Сейчас день? — поднимая глаза и корчась от боли в голове, Рен переводит взгляд на идущую к пепельнице фигуру. — Да, без пятнадцати три, — глядя на часы, отвечает та и тушит сигарету, — Как ты? — Забавно. Я даже почти поверила в заботу. Не хватает мимики, попробуй в следующий раз. Может, получится лучше. — безэмоционально язвит она, наблюдая исподлобья, как женщина направляется к ней. Видимо, инстинкт самосохранения покинул Рен, иначе она бы так не рисковала. — Ты можешь хотя бы попытаться быть чуточку приветливей? — та, что старше, садится на корточки в метре от матраса и осматривает младшую. — А если не попытаюсь? Сломаешь ещё пару рёбер? Или на этот раз будет что-то новенькое? — взгляд девушки, ничего не выражающий, падает на лежащие около матраса водительские права. Если бы это фото было сделано лет десять, плюс-минус, назад, то можно было бы и попробовать представить, что это она, — А моё имя не такое уж и стрёмное, оказывается. Инга? Серьёзно? У твоих родителей совсем не было фантазии? — глаза Рен теперь смотрят на, судя по всему, носителя этого имени. — Доебаться до имени? Серьёзно? — пародирует интонацию Инга с оскалом на лице. Видимо её это задело, — Раз мои родители такие хуёвые, то где ж тогда твои, а? Пока ты сидишь тут. — Сдохли. — уголок её губ сам тянется, образуя улыбку, — К счастью. — диалог глаза-в-глаза уже перестаёт пугать Рен, как в голове резко начинает звенеть, щека начинает ныть, а темнота в глазах, головокружение и инерция заставляют полететь головой в матрас — ясно, пощёчина, — Неужели задела, — усмехается она, — А сама говорила, что лежачих не бьёшь. — НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ О РОДИТЕЛЯХ! — бешеный крик и разбитая ваза свидетельствуют о достигнутом результате. Девушка в течение психов старшей замечает осколок той самой вазы у своей кровати и тянется рукой, пытаясь восстановить зрение от тёмной пелены. — Куда, — Инга отпинывает осколок прежде, чем та успевает его ухватить, — Думала, для тебя всё так просто закончится? — она рукавом утирает слёзы и лезет рукой в карман своих уже местами затёртых до дыр джинс, — У меня тоже кое-что есть для тебя. "Боже, какой же ты ебучий ребёнок," — думает Рен и всё так же безэмоционально следит за движениями старшей. — Тебе точно понравится. Я уверена. На сто процентов. Сейчас, — она упорно роется в телефоне, что-то отыскивая и прибавляет звук до максимума, — Во! — теперь же её лицо выдаёт улыбку, отражающую "я тебя переплюну". Рен в следующую секунду слышит шумы с записи диктофона и до боли знакомый радостный голос: "Итак.. Сегодня 15 марта, я надеюсь, что эту запись ты найдешь в свой день рождения. Очень хочу не раскрыть тебе все карты сразу, потому что эту интригу держать крайне тяжело. Я очень стараюсь для тебя, ma chére..." Рен чувствует улыбку на лице говорящей. Она знает эту улыбку. Очень хорошо знает. Даже слишком. И осознание того, что эту запись нашла не она сама, вводит в ужас. Глаза, ничего не выражавшие до этого момента, сейчас застыли, остановившись на татуировке. Они обе набили на правых ляжках силуэты своей любви друг к другу — танец двух огненных женщин. Дышать становится сложнее, грудную клетку сдавливает от боли, а глаза мокнут и мокнут, отчего сдерживать слёзы становится невыносимо. Но Рен слушает. "Я говорила, что хочу подарить тебе мелодию. Так вот, я подобрала ноты, и хочу показать тебе новую вариацию нашей песни.." На записи слышен шорох, а девушка в момент осознаёт, что сейчас услышит. И её догадки подтверждаются, когда с телефона раздаётся мелодия, знакомая настолько, что сама в голове достраивается. А как она исполняется.. Это скрипка. Любимый инструмент Рен, который она готова слушать вечно. А главное — в исполнении девушки, которую она готова любить вечно. Их песня звучит чертовски красиво. Рен тепло улыбается, наплевав на дорожки из слёз на щеках, мысленно пропевая "нас не догонят". Мелодия подходит к концу так же, как и слайд-шоу в голове из лучших воспоминаний, связанных с любовью всей жизни Рен. Она снова слышит свою улыбающуюся на том конце любовь: "На этом, пожалуй, всё. Я очень надеюсь, что тебе понравилось, я правда старалась для тебя, ma chére. Я очень сильно люблю тебя, дорогая. И пусть нас никогда не догонят. С любовью, твоя ma chére..." "Я тоже люблю тебя, дорогая," — проносится в голове Рен, а затем она садится на матрасе и медленно поднимает голову, стараясь не верить дурным мыслям, заполнившим голову. Пустой взгляд вникуда поднимается и останавливается у поношенных кроссовок старшей: — Откуда? — шёпот сейчас был единственным, что из себя могла выдавить девушка. — Что? — Инга надменно садится перед девушкой. Она прекрасно слышала, что та сказала. Она упивается в своём превосходстве, как ребёнок. — Откуда. У тебя. Эта. Запись. — хрипло проговаривает Рен каждое слово, подпитываясь злобой. — Хм, ну, её телефон показался мне самым интересным в палате из того, что я нашла. Думала, тебе зайдёт. — Инга говорит не так, будто шарилась в палате умершей от лейкемии девушки, а будто угадывала у доски ответ на вопрос учителя, слегка улыбаясь. Глаза Рен расширяются от злости, а зубы, кажется, уже стираются в порошок, — О какой. Нахуй. Палате. Ты. Говоришь. — А, ты же была здесь. Ей стало плохо, и скорая не успела ей помочь. Она пару дней лежала в коме, а потом откинулась. Слабенькая была, видимо, — женщина встаёт и направляется к выходу из комнаты. Каждое из сказанных слов, резали по сердцу Рен с такой силой, что ручьи слёз теперь текли по её щекам уже независимо от её желания или контроля, а руки, на которых она держалась, подкашивались. — Так что теперь, можешь считать, что ты свободна, — дверь за ней закрывается. Рен без сил падает на матрас и в беззвучном крике пытается достучаться до богов или кого там. Ей всё равно, кто правит этим миром, она лишь хочет, чтобы её зов услышали. "Я даже не попрощалась с ней..." Ей казалось, что она никогда не испытает такой боли, но жизнь не так щедра, как оказалось. "Так вот, почему на твоей коже было так легко оставить синяки..." "Я ещё год назад говорила тебе сходить к врачу..." Рыдать невыносимо больно из-за сломанных рёбер, поэтому Рен лежит на спине и смотрит в потолок, ощущая горячие мокрые линии, движущиеся к ушам. Через некоторое время дверь открывается, и в комнату входит Инга. Рен плевать на всё, что бы ни происходило. Её голова занята мыслями о её ma chére. Ей всё равно на то, что какая-то женщина, скорее всего угашенная бог знает чем, сейчас в диком потоке возбуждения и пошлости от веществ, нагло лапает её тело. Для Рен её тело навсегда принадлежит её любимой ma chére. Она, не двигаясь, глядя в потолок, думает о своей любви и изредка морщится от боли в рёбрах. Её втрахивают чем-то в сраный матрас. Капли пота и бог весть каких ещё выделений этой женщины капают на её уже обнажённое тело. Какой-то искусственный член из резины будто предназначенной для автомобильных шин без смазки оставляет болезненные ощущения, но сознание Рен сейчас заполнено её ma chére. Она словно покинула своё тело и мысленно находится с ней. В этом месте нет боли, нет страданий. Всё вокруг в красивых фиолетово-розовых облаках, рядом с ней любовь её жизни, будто и не покидала этот мир, они лежат на одном из этих облаков и держат друг друга за руки, обещая никогда не отпускать и быть вместе вечно. Видимо, это будет в следующих жизнях, ведь лейкемия взяла верх, но сейчас это неважно. Они вместе, и это главное. Даже если это бред, Рен готова оставаться в этом бреду навечно, ведь в нём хорошо и приятно... В отличие от реальности. Рен не знает, сколько по времени длился секс-марафон наркоманки, но за окном было черным-черно, а в комнате никого. Её тело в синяках, пятнах грязи, поте и, кажется, прозрачных каплях, ставших последствием оргазмов Инги. От этого ощущения противно. Её вульва ужасно болит, пальцем она нащупывает кровь, затем замечает её на матрасе. Грудь тоже ноет — с ней никто не нежничал, как делала бы это её ma chérе. О рёбрах нечего даже и говорить. Отвращение от своего же тела? Вот уж не думала Рен, что будет чувствовать это когда-либо в своей жизни. Но сейчас осознала, что прекрасным оно было лишь в руках её ma chére. Только она с любовью заботилась о ней. "Я так хочу к тебе..." — мысленно проговаривает Рен, и собирает последние силы в кулак, принимая реальность. "Forever in my mind, only you," — тоже строки из песни, когда-то спетой её ma chérе, проносятся в голове Рен, и она всё же дотягивается рукой до осколка. Это будет для неё лучшим вариантом. Так она быстрее очнётся в новой жизни и найдёт свою любовь. Рен практически без раздумий подносит осколок к шее, вспоминая: "спасти можно только в первые сорок...", и прикладывая последние силы, коих оказывается достаточно, режет так глубоко, насколько может. И этого хватает. "Я обязательно найду тебя, ma chére," — проносится последняя мысль в голове, и сознание застилает белой пеленой, сквозь которую виден образ её любви. И Рен без сомнений следует за ним, в реальности лишь окрашивая матрас в алый цвет своей кровью...