Бумажный самолетик, несущий смерть

      Минхо до сих пор помнил о том, как одним солнечным весенним днем ему в окно прилетел бумажный самолетик. Влетел прямо в открытое окно на третьем этаже и приземлился аккурат на его колени. Крылья и хвост у самолетика дымились, словно кто-то его поджег, а ветер затушил пламя. Минхо, до этого сидевший на кровати, удивленно уставился на него, покрутил в ладони и встал, чтобы выглянуть в окно. Он мог бы списать все на соседских детей, но время было неподходящее: все соседские дети были в школе.              С самолетиком в руках Минхо вернулся на кровать. В глаза бросилась закорючка на подгоревшем крыле, Минхо поспешил развернуть самолетик — на середине смятого подгоревшего листа узким ровным почерком было выведено: «Ты скоро умрешь. Встретимся в аду».              Минхо был не из пугливых параноиков. Он про себя рассудил: все люди рано или поздно умрут, и большая часть точно попадет в ад. В принципе, ничего нового ему неизвестный отправитель самолетика не сообщил. Может, Минхо поспорил бы только с тем, что вот конкретно он попадет в ад: он не сделал совершенно ничего плохого в этой жизни. Пусть характер у него был, как некоторые говорили, довольно гадкий, однако только снаружи. Он заботился о близких, никого не обижал, не воровал, с чужими женами не спал и тем более никого не убивал. Грехов за его душой, короче, не числилось.              Минхо, немного подумав, решил не воспринимать эту идиотскую шутку всерьез.              А через несколько дней умер.              И напоследок успел согрешить.              Он до сих пор, даже спустя две сотни лет, помнил испуганные глаза маленькой девочки, которую переехал. Она застыла прямо перед летящей на нее машиной с отказавшими тормозами, держа в руках плюшевого медведя. Словно маленький олененок, смотрящий на то, как охотники убивают его мать. Она даже не вскрикнула, просто исчезла под колесами и наверняка превратилась в месиво из мяса и костей.              Помнил Минхо и скрежет металла, столкнувшегося с фонарным столбом. Машину, мягко говоря, распидорасило и обогнуло вокруг столба — летел Минхо на полной скорости. А вот хруст собственных костей ему не запомнился — казалось, его оглушило. В памяти осталась лишь кратковременная вспышка адской боли во всем теле, а потом конец. Он умер.              Проснуться ему было суждено уже в аду, а не в раю — вряд ли кто-то засчитал бы за благодеяние убийство ребенка. Минхо было искренне жаль девочку, до слез ручьем и истерик, которые не прекращались после еще неделями. Он и представить не мог, через что пришлось пройти ее родителям. И его, впрочем, родителям тоже. Он ведь тоже умер, и, пока ту девочку наверняка провожали в райские кущи ангелы в белых одеяниях, попал в царство Сатаны.              Сам факт жизни после смерти не укладывался в его голове, однако особо раздумывать над этим поводом ему не позволили: стоило ему каким-то образом оказаться в этих буквально богом забытых землях, его на колеснице, запряженной адскими лошадьми, клыкастыми, наполовину сгнившими до проглядывающих ребер, с горящими гривами, отвезли во дворец дьявола.              Минхо не видел ни огромных котлов, в которых варились грешники, ни пыточных орудий. Да, было темновато, жарко и вообще зловеще, но в общем и целом — ничего такого. В конце концов, Минхо в свое время работал в общепите, а там было все то же самое: жара, зловещесть — разве что светло. Прислужников Сатаны он там точно повидал немало. Вот этих маленьких рожек, что были у местных, они не имели, но твари были еще те.              Дворец Сатаны был и правда… дворец. Больше никак это пафосное сооружение назвать было нельзя. Построенное в готическом стиле, оно высилось вплоть до черных облаков, затмевающих багряное небо. Если, конечно, это и вовсе были облака и небо, какое-никакое, имело место быть.              Комнат или, вернее, покоев в нем было великое множество, во век все не обойти. С течением времени Минхо осознал, насколько бесполезны были потрачены силы чертят, построивших это великолепие, ведь его хозяин вечно сидел только в своей комнате и почти не показывал носу. Минхо тогда еще подумал, что это он так чувство собственного достоинства тешит, мол, большая хата значит маленький член.              Гораздо позднее выяснил, что ошибся.              Хозяином и дворца, и ада в принципе был Сатана. Это все знают. Но Минхо посчастливилось узнать, что Сатану в семейно-дружеском кругу зовут Хёнджин. И Хёнджин выглядел тем еще дьяволом во плоти. Сексуальным дьяволом, от вида которого у кого угодно началась бы слабость в коленках. У Минхо тоже — причина, по которой он не спал с чужими женами, заключалась в том, что он предпочитал чужих мужей, однако и с ними не получалось в силу его скорпионьего характера. Однако осознал и принял всю сексуальность Хёнджина Минхо не сразу, только спустя лет двадцать, когда перестал горевать по своей земной жизни, родителям и друзьям.              Хёнджин предпочитал сильно не обременять себя одеяниями, как и все обитатели ада, и ходил в красной (иногда черной) мантии, запахнутой на поясе. Сие одеяние было слишком ему велико, поэтому ткань постоянно скатывалась с широких плеч и оголяла грудь — к своему стыду в такие моменты Минхо весь превращался в зрение и видел лишь его проколотые соски, а не всю картину разом.              Длинные, до самой задницы, волосы Хёнджин никогда не собирал, однако те никогда и не путались, вися идеально ровными темными прядями. Его желтые глаза с вертикальными зрачками всегда смотрели в самые недра души — Минхо казалось это парадоксальным, ведь его земное тело умерло, значит, он сам и есть душа, но Хёнджин смотрел глубже.              Из-за длинных волос и слишком смазливых и сладких черт лица было в нем что-то сильно женственное, однако и это была лишь иллюзия и игра воображения.              Хёнджин, помимо того, что в самом деле был дьяволом, оказался той еще падлюкой. Он совсем не скрывал, что именно он отправил Минхо тот самый самолетик со счастливым посланием. Минхо тогда не смог не спросить:              — Может, и аварию ты подстроил?              Хёнджин приложил ладонь с длинными черными ногтями к груди, состроил самое невинное выражение, изогнув брови, и своим слишком высоким и нежным для Сатаны голосом спросил:              — Я? Да как же я мог? — а улыбка тем временем красовалась на лице нахальнейшая, хитрые лисьи глаза говорили всю правду: мог.              Он и подстроил. Тормоза в машине Минхо отказали совсем не случайно. И маленькая девочка там была не просто так.              Это случилось по совсем идиотской причине, такого бреда не придумали бы даже в американском кино: Сатана, также известный как Хёнджин, захотел Минхо себе. Вот так просто. Увидел его однажды, поднявшись в мир людей, и не смог развидеть, зациклился, помешался. Влюбился. Минхо бы это польстило, если бы не одно но: эта сволочь его убила.              Поэтому следующие двести лет Минхо с Хёнджином не разговаривал. Он был вынужден жить в этом готическом пафосе, но выбрал себе одну из тысячи свободных комнат как можно дальше от покоев Хёнджина. С ним Минхо старался видеться как можно реже, переживая свое горе в одиночестве. Лишь изредка приходил повонять и поорать о том, что Хёнджин, сука такая, не мог подождать лет шестьдесят, пока Минхо бы сам собой не откинулся.              — А если бы ты так и не успел согрешить? Я и так подрался за тебя со всей божественной свитой. Они все думали, можно ли тебя в рай пустить, если ты как бы, ну, случайно убил, а потом еще и сам умер, — оправдывался Хёнджин, глядя невинным лисенком. — К тому же ты был бы уже старым, а теперь ты навечно молод и красив.              По его нахально-красивой харе хотелось съездить кулаком. Минхо неоднократно это делал, и только ему за это ничего не было, как он заметил. Никто из Хёнджиновых подданных не решался перечить даже его строгому взгляду. Сатана же. И Хёнджин правда имел… присутствие. Когда он был в помещении, своим величием и царственностью он заполнял его полностью. Зловещая аура заставляла замолчать даже самых злостных князей ада. Даже его болтливого младшего брата Чанбина, который не затыкался никогда.              Личное противостояние Минхо длилось две сотни лет, однако в реальности он успокоился и смирился гораздо раньше, лет через двадцать-тридцать. Как раз тогда он начал хотя бы иногда вылезать из своей конуры и тогда же выпустили из темницы Чанбина, который был туда заключен на триста лет из-за того, что вытрахал Хёнджину весь мозг. С Чанбином Минхо почему-то сошелся быстро. Возможно, потому что они оба питали нелюбовь к самому дьяволу. И он же помог Минхо окончательно примириться со смертью.              Чанбин научил его превращаться в черного кота и вылезать в мир людей. Сам он любил расхаживать в виде огромного дикого кабана или же кролика, если была нужна неприметность. Под его присмотром Минхо заглянул в дом к родителям, потому что не мог не.              Так он узнал, что его папа уже несколько лет как умер. Чтобы узнать как, Минхо пришлось переступить через себя, свою гордость, чувство собственного достоинства и смертельную обиду и спросить Хёнджина. Тому пришлось подкупить небеса, чтобы выудить эту информацию. У папы Минхо просто не выдержало сердце.              Его совсем старенькая мама теперь жила одна и совсем не выглядела так, словно смогла двинуться дальше после смерти единственного сына. На стене в ее комнате висели фотографии Минхо, возле которых она плакала каждый вечер. У Минхо сердце трещало по швам и раскалывалось на крошечные осколки, из груди рвались рыдания, а обида на Хёнджина становилась все сильнее. Потом он вспоминал: жизнь после смерти была, а, значит, совсем скоро мама воссоединится с папой. Не с Минхо. Но она уже не будет одна в том мире.              Друзья Минхо жили обычными счастливыми жизнями со своими семьями, хотя бы за них он был счастлив.              Его порывы наведываться в мир людей чаще были остановлены Чанбином — не положено, опасно. И если Хёнджин вряд ли что-то ему сделает, то вот «зануды с крыльями» вряд ли обрадуются.              В процессе обучения превращению в кота Минхо узнал, что каким-то образом эволюционировал из обычной грешной души до самого князя ада. Не с подачи ли Хёнджина. У всех князей ада были свои обязанности, территории и категории душ, для которых они должны были организовывать наказания. Все это Минхо было не интересно, зато кое-какой другой вопрос интересовал очень даже.              — Разве меня не должны были наказывать, раз я был грешной душой?              Чанбин посмотрел на него с ухмылкой, как смотрят на неразумных детей.              — Хёнджин любому руки поотрывает, если кто-то попытается. К тому же… — он поудобнее устроился на мягком огромном диване, затянулся сигарой, — сам подумай. Ты заперт с тем, кого ненавидишь, кто виноват в твоей смерти. Это ли не наказание? — в его взгляде появилась толика сочувствия. — Все относительно, Ли Минхо.              Чанбин во многом был прав. Например, еще и в том, что после длительного пребывания в аду все плоскости преломляются и на мир смотришь уже иначе, а потому и собственная смерть видится под другим углом, менее трагичным. Да, ее подстроили, но Хёнджин на то и был дьяволом, чтобы творить херню. А смерть как явление — это вообще одна большая несмешная шутка бородатого дядьки, живущего в облаках. Когда-то Минхо, как и все смертные, сначала боялся неизбежности смерти, потом смирился, а теперь все это ему кажется слишком… ироничным. Каков смысл создавать жизнь, если потом она обречена на погибель?              Останься Минхо обычным смертным человеком, он бы ни за что не простил такого, как Хёнджин. Однако он уже умер. Его тело сгнило десятки лет назад, а его душа была в аду слишком долго, чтобы не измениться. Минхо хранил свой обет обиды две сотни лет, однако ему всегда было с к у ч н о. Нет, в аду дел было полно. Точнее, развлечений. Сатанинский дворец располагался в самом центре адской столицы, и тут было чем заняться. Минхо, если не сидел у себя, выбирался с Чанбином в казино, клубы для местной демонической элиты, ел в пафосных ресторанах, и так по кругу. На самом деле, никому из них не надо было есть, но все это делали, потому что еда приносила удовольствие, а в аду ничего не любили так же сильно, как его.              И все же оставался один неисследованный объект. Патлатый такой, с изящным черным маникюром и в красном халате. Человеческая часть Минхо, что была еще чудом жива, орала что-то про Стокгольмский синдром каждый раз, когда Минхо задумывался о том, чтобы смягчиться к владыке ада. У нее была логика: Хёнджин похитил его, и не просто похитил, а подстроил смерть. Которая так или иначе однажды бы случилась, — отвечала его часть, успевшая демонизироваться.              Хёнджин приволок его к себе, как наложницу, как марионетку — и ни разу им не воспользовался по назначению, а терпеливо ждал, пока Минхо перестанет на него обижаться за такую ерунду, как смерть. Князья ада вот друг за друга за тычки ножами в бока друг на друга не обижались — междоусобные войны тут случались каждый день.              Земная жизнь, за которую Минхо держался вплоть до смерти мамы, а потом друзей, перестала его интересовать. Мысль, что теперь они где-то в небесах счастливы все вместе, его радовала. Им не приходилось страдать рядом с невыносимым красавчиком, которого в особо похотливые моменты жизни Минхо хотелось облизать, но чаще — убить.              Хёнджин бесил его, раздражал, выводил одним своим слащавым видом. При этом, Минхо не мог не признать, Хёнджин был на сто процентов в его вкусе. А он продолжал ломаться вместо того, чтобы попробовать. Из-за такой неважной херни, как собственная смерть. Правду писали про скорпионов: слишком злопамятные.              С другой стороны, пытаться сблизиться с Хёнджином самому теперь было бы просто дико. Хёнджин бы наверняка после такой попытки схватился за сердце и умер, а Чанбин, который займет адский престол по праву наследования, развалит тут все к чертям, пропьет ад или проиграет его в покер самому богу.              Все еще руководствуясь хрен знает чем (вероятно, собственной похотью и желанием помурлыкать под чьим-нибудь боком, потому что его демоническое тело никто не трогал уже двести лет), Минхо решил действовать осторожно и понемногу. Хёнджин из раза в раз приглашал его на какие-то супер важные заседания с другими князьями, что случались раз в декаду. Там они обсуждали идеи по реформированию ада, его благоустройству, прости господи. За этим следовал обед. Порой Хёнджин прогуливался со своей свитой по столице, приветствуя своих демонических подданных. Минхо в этой показухе никогда не участвовал, даже носу не совал, а запирался в комнате на все замки, чтобы насильно не вытащили. Неважно, что Хёнджин мог одним пальцем все двери с петель сорвать. Больно Минхо было надо сидеть подле него как подневольной наложнице.              Но за двести лет он элементарно заскучал. Да. Он записал это в список основных причин, почему его жопа несет его туда, куда раньше не хотелось.              У Минхо была своя команда прислуги, что тихо шествовала за ним везде, не высовывалась из-за углов и появлялась, только если была нужна. Хёнджин сразу дал понять, что его «избранник» (читать как «заложник») будет обеспечен максимальной заботой. В сопровождении этой «свиты» и с их помощью Минхо нашел дверь, ведущую в зал для заседаний. Слуги отворили ее, тяжелую, скрипящую и кряхтящую, и впустили его внутрь.              Минхо как шагнул, так и застыл на пороге, большими глазами глядя на собравшихся.              Он знал, что князей (на самом деле, они называли себя как угодно: герцоги, короли, принцы) всего было семьдесят два. Это включая его, Минхо. Он встречал их по отдельности: герцога Агареса, древнего старика верхом на крокодиле с ястребом в руках, герцога Зепара в красных одеяниях, графа Раума в образе гигантского ворона. Кажется, все они здесь предстали в своих истинных ипостасях. И Хёнджин тоже.              Минхо никогда не видел его… таким. Обычно желтые глаза налились кроваво-красным, а на голове красовались два изогнутых ребристых черных рога. В тех местах, что не скрывало одеяние, кожа была покрыта трещинами, за которыми словно плескался адский огонь.              Чанбин тоже выглядел иначе: его рога отливали желтым, а на черных руках, словно обугленных, расходились такие же золотисто-желтые трещины. Он не относился к герцогам и «королям» с «принцами», а в самом деле был принцем, наследником Хёнджина, и потому сидел по левую руку от него. Место справа ждало его, Минхо, герцога…              — Герцог Данталион решил почтить нас своим присутствием спустя пару сотен лет, — хрипло пробасил… голубь, он же Халфус.              Все здесь относились к нему с нескрываемым презрением. Они наследовали свои титулы от своих отцов, будучи урожденными демонами. Тогда как Минхо буквально получил свой через постель с разницей лишь в том, что с Хёнджином он еще не спал — это ему заранее такую честь оказали.              Минхо не знал, что случилось с предыдущим герцогом и его семейством, почили ли они собственной смертушкой или, как он сам, были вынуждены помереть по велению Хёнджина. В любом случае, теперь герцогом был сам Минхо, имел обязанности и успешно их игнорировал. Он даже не знал, в чем они заключались.              По логике вещей, которой в аду явно не хватало, он был должен занять место в самом конце стола, так как он был семьдесят первым. Но это место было занято, а крайнего стула не было вовсе, из-за чего ряды были кривые.              Минхо, проглотив ком в горле и гордо подняв голову, медленно шагал к Хёнджину с мысленным вопросом: мог ли Хёнджин в теории выбрать кого-то из других демонов в свои избранники? Минхо то он титул дал, чтоб не позорно было быть влюбленным просто в грешную душонку. Наверное. Хер его знает, как логика Хёнджина работала.              Минхо сел в жесткое металлическое кресло. Хёнджин посмотрел на него краем багрово-красного глаза, как будто дернул уголком губ в улыбке и объявил о начале. Минхо же мгновенно погрузился в себя: политика не интересовала его ни при человеческой жизни, ни при демонической.              Заседание, полное криков, перебивания друг друга, стуку оружием по столу, длилось как будто три сотни лет, а потом плавно перетекло в ужин. Еду подали в этот же огромный зал. Аппетита у Минхо не было изначально, поэтому он налегал на вино, скучающим взглядом обводя демонов. На Хёнджина смотреть было неудобно — он сидел сбоку. Но Минхо пытался. Его внимание привлекали эти рога. У демонов рангом поменьше они были совсем маленькие, а у Хёнджина… большие. Чуть поддатому сознанию он запретил ударяться в думы, а что еще у Хёнджина большое.              После ужина сытая и довольная толпа зазнавшихся демонов вывалилась на улицы столицы. Те, кто обращались крылатыми, летали над головами. Минхо бы с радостью обернулся, но он мог только в кота, а это в любом случае придется ходить своими лапами. Только если не залезть Хёнджину на плечо.              Хёнджин, словно услышав его мысли, вдруг повернул голову и небрежным движением смахнул с плеча складки одеяния, делая его удобным для сидения. Поддатый Минхо был вот очень близко к тому, чтобы этим воспользоваться, однако вспомнил, что как раз с Хёнджином они совершенно не близки. Потому продолжил молча идти рядом.              Демоны приветствовали его и восхваляли вслух, пока Хёнджин молча шел прямо, не давая ни единой эмоции скользнуть по строгому лицу. Он выглядел молодо, неприлично молодо, чтобы кто-то незнающий воспринял его всерьез. Однако Минхо знал, что ему чуть больше тысячи лет, и на этом фоне его несчастные двести казались просто секундой.              — Господин, не хотите проведать пыточные? — спросил едущий рядом на лошади какой-то из «королей». Минхо не всех помнил.              Пыточные в самом деле существовали, просто были скрыты с глаз, и они не были похожи на адские котлы. Грешной душе устраивали его персональный ад, однако с течением времени позволяли исправиться настолько, чтобы выпустить его и включить в ряды демонов. То есть, исправление было условное и весьма искаженное.              — Не в этот раз, — Хёнджин зачем-то снова смотрел на Минхо, абсолютно меланхоличного и внешне безразличного.              Вся эта утомительная тягомотина вскоре подошла к концу. Остальные разъехались, разошлись и разлетелись по своим владениям, а Хёнджин, Минхо и Чанбин в компании прислуги вернулись во дворец. В какой-то момент Минхо так устал идти, что правда попытался на пьяненькую голову превратиться в кота, мол, на лапках точно будет легче бежать. У него получилось, но не совсем. Из котячьего у него появились только уши, которые он тут же спрятал под капюшоном, и хвост вырос из копчика и теперь болтался под одеяниями.              Хёнджин, конечно, заметил. Его лицо не дрогнуло, однако Минхо как будто научился вычленять его усмешку из микродвижений лицевых мышц.              Он промялся ровно до тех пор, пока не пришлось разворачиваться в разные стороны, чтобы разойтись по своим комнатам. Хёнджин смотрел на него не мигая, словно ждал, когда Минхо разродится. Минхо ничего не выродил, сжал кулаки и, злой на себя, поплелся к себе.              Просидел без дела он там недолго. Стоило ему раздеться, окно распахнулось и в комнату влетел бумажный самолетик. У Минхо из-за вьетнамских флэшбеков закружилась голова. Последний такой самолетик не принес ему ничего хорошего. Убедив себя, что хуже смерти ничего не будет, он развернул бумагу и прочитал: «Я рад, что ты наконец-то решил поговорить со мной, свет моих очей, но нужно быть более решительным. Хочешь, я зайду?». Минхо чудом сдержался и не смял бумажку. Все-то эта змеюка знает.              Неважно, что тут слепой и глухой бы догадался. Ли Минхо никогда не присоединялся ко всяким обедам и никогда не смотрел на Хёнджина дольше двух секунд, не планируя при этом заехать ему по лицу.              Он натянул на себя шелковый красный халат, подпоясал его и сел на свою широкую кровать, на которой поместилось бы еще четверо таких, как он. Для себя рассудил, что нет смысла отправлять Хёнджину ответ. Если тот хотел, тот делал, никого не спрашивая. Серьезно, у кого Сатана должен спросить разрешение?              Он явился минутами позже, облаченный в идентичный красный халат. Завязан на талии он был так себе и привычно оголял грудь. Взгляд Минхо снова застрял на гладкой коже. Уже без пылающих огнем трещин. Рогов у Хёнджина тоже не было, и выглядел он слишком человечно. На Минхо смотрели привычные желтые змеиные глаза, не пугая больше кровавой краснотой.              — Что так волновало тебя, что ты пришел на совет? — он с присущей ему царской манерой опустился на край кровати возле Минхо; гладкая ткань халата скользнула по ногам, показывая слишком много. Бедра у Хёнджина оказались довольно худыми, но крепкими.              — Почувствовал себя бесполезным, — Минхо почти и не врал. — Я тут уже чертовски долго, но до сих пор не выполняю своих обязанностей. А ведь ты на кой-то бес сделал меня герцогом. Мне стало жаль демонов, проживающих на моей территории, и души, что не получают должного наказания.              — Ты знаешь, почему ты носишь именно этот титул? — Хёнджин всегда улыбался, глядя на него, когда они были одни. Такая лучистая улыбка не вязалась с фактом, что он — тысячелетний дьявол, карающий грешников. Впрочем, Минхо не видел, как тот улыбался кому-то, кроме него. — Одна из способностей, идущих с титулом, это вызывать любовь. Ты вызвал ее во мне и без способностей. Подумал, тебе очень подходит.              Минхо не понимал, что ему испытывать, когда настолько красивый не-человек признается ему в любви. Он все еще не отрицал, насколько Хёнджин в его вкусе.              — Ты знаешь, что слишком много о себе возомнил? — вдруг вспылил Минхо, уперев руки в бедра. — То, что ты испытываешь, касается только тебя. Допустим, я… — он тяжело вдохнул порцию воздуха и задержал дыхание, пытаясь сформулировать все так, чтобы Хёнджин прямо сейчас не начал плясать от счастья, — уже давно смирился с моим пребыванием здесь и понял, что не такое уж ты дерьмецо. Иногда, — добавил, видя, как загорелись желтые глаза напротив. — И я гей. Ты в курсе. Поэтому мне не противно, — тормоза почему-то резко слетели. — И мы бы давно уже лизались в десна, если бы, ну, знаешь, ты не заставил меня умереть…              — К чему ты ведешь, Минхо? — усмехнулся Хёнджин, прерывая его эмоциональный поток.              — К тому, что… Если бы это был другой человек. Иных взглядов. Он бы не смог примириться с жизнью здесь так же просто и быстро, как я…              — Двести лет — это так быстро, ага, — переведя взгляд на свои ногти, фыркнул Хёнджин.              — Что бы ты сделал? Украл бы его так же?              — Я бы ничего не сделал, — вздохнул он и, заведя руки назад, оперся на них. — Я думал, что ты вспомнишь, если станешь демоном, но нет. У нас с тобой было все взаимно, Минхо.              Хёнджин поставил его в непреодолимый тупик.              — Ты не помнишь, потому что люди не могут запомнить встречу с ангелами и демонами — во имя их же безопасности. Но мы… мы встретились в парке, — Хёнджин возвел глаза к высокому потолку, украшенному фресками с демоническими сюжетами. — Я просто вылез, как делаю раз в столетие, в людской мир поглазеть. И увидел тебя. Мы смотрели друг на друга полчаса. Ты подошел первый, — он повернулся к озадаченному Минхо. Во взгляде — откровенный вызов. — Мы проболтали около часа, ты даже спросил мой номер, чего я дать не мог. Ты расстроился. Я пообещал, что мы встретимся. — Хёнджин вздохнул так, словно только что освободился от стягивавших его оков. — Ты был таким искренним, чистым, невинным. В тебе было столько жизни.              — И ты эту жизнь решил забрать, — мрачно заключил Минхо. Не то чтобы это спустя столько лет его сильно беспокоило.              — Я лишь избавил тебя от смертного тела, что постепенно бы постарело и умерло. Теперь ты вечен.              — Демоны не могут умереть? — звучало несколько наивно.              — Могут, — Хёнджин поднял ладонь на уровень груди и посмотрел на нее, — от моей руки. От руки другого демона. Но не от старости и болезней. И если ты умираешь как демон, то ты просто становишься пылью. Дальше жизни после смерти ничего нет.              Минхо сделал в мыслях пометку: не умирать от руки демона.              Он смотрел на Хёнджина, пытаясь отыскать в памяти хоть намек на то, что уже видел его когда-то. Ничего не было.              Хёнджин неожиданно поднялся, взмахнул рукой. Красный халат на нем рассеялся золотой пылью, превратившись в обычную человеческую толстовку того же цвета и узкие джинсы. То, что было модно у людей двести лет назад. Его длинные волосы превратились в обычную мужскую стрижку с прямым пробором посередине. И глаза были уже не желтые змеиные, а обычные карие. Хёнджин был похож на обычного студента. И на абсолютный идеал Минхо. Эта мысль вызывала в нем слишком много эмоций, забурливших где-то в животе.              — На случай, если ты пытаешься вспомнить. Я выглядел вот так, — он покрутился вокруг своей оси.              У них правда все было бы взаимно, встреться они нормально. Оно было взаимно, потому что Минхо не мог отрицать, что, как парень, Хёнджин его привлекал, хоть и бесил. Возможно, дело было в тотальном недотрахе, но даже до него, когда Минхо оплакивал земную жизнь и пытался избить Хёнджина, он не отрицал его привлекательность. Стокгольмский синдром или что-то типа. Ему стоило подыскать демонического психолога.              Хёнджин тем временем вернулся в прежний вид и сел обратно.              — Я рад, что мы смогли поговорить спустя две сотни лет.              Минхо зачем-то про себя подумал, что он был больше похож на юного эльфа, нежели на самого дьявола. От его красоты захватывало дыхание.              — Надеюсь, ты не заставишь меня ждать столько же для следующего раза.              — Не волнуйся, — фыркнул Минхо.              — Если ты все еще тоскуешь по земной жизни, мы можем вместе наведаться туда. Как на свидание.              — Не нужно, — сказал как отрезал. Лицо Хёнджина, если не вглядываться в детали, не дрогнуло из-за отказа, но что-то в уголках желтых глаз и подрагивании длинных ресниц выдавало его разочарование. — Все, кого я любил, давно умерли. Если мы не можем залезть к ним в рай, то не стоит. А сам земной мир уже давно чужой для меня, слишком сильно изменился.              Хёнджин молчал, уперев в него взгляд, а потом выдал:              — То есть ты не против свидания?              Наступила очередь Минхо молчать.              Минхо чувствовал себя… дико. Он не представлял, как должны выглядеть свидания с самим владыкой ада. Его приведут в пыточную, дадут попкорн из человеческих глаз и скажут: смотри и наслаждайся? Или Хёнджин подарит ему букет из бедренных костей грешников? На самом деле, подобной ерундой тут развлекались лишь самые нижние касты демонов. В обители Хёнджина Минхо до сих пор не увидел ни одной черепушки. Тут вообще все было прилично, а он успел облазить каждый уголок.              Странно было уже то, что они с Хёнджином теперь здоровались и разговаривали, когда тот был не занят. После двухсот лет злобных переглядываний (со стороны Минхо), обидных тычков (от него же) и тоскливых взглядов (это уже от Хёнджина).              На самом деле, двести лет — это прямо дохрена. Минхо провел на земле в своем смертном теле всего двадцать три года, а тут он примерно в десять раз дольше. Земная жизнь стала казаться ему чуждой уже давно, а вот привыкнуть к тому, что он сжалился над Хёнджином, еще предстояло.              На первое так называемое свидание Хёнджин пригласил его через неделю… в одну из комнат своего огромного дворца. Очень оригинально. Однако сие место настолько огромно, что вполне может оказаться, что последний раз Минхо в том помещении был лет сорок назад.              В сопровождении привычной свиты в виде прислуги он пересек весь дворец, чтобы оказаться где-то в районе главной обеденной комнаты. В принципе, это даже логично. Зачем водить свою пассию по ресторанам, когда все рестораны могут прийти к тебе домой.              Минхо с некоторым даже интересом зашел в хреново освещенную комнату. С освещением во всем аду была беда. Тут почему-то не жаловали электричество, хотя парочка гениальных изобретателей болталась по улицам столицы, зато были все виды огня. Гаснущий огонь, негаснущий огонь. Негорячий огонь, который просто светит, и тот, что спалит вас за секунду. А также: белый, желтый, пламенно-оранжевый, с синевой. Однако светило это великолепие все же не так хорошо, как электрические лампочки, а с природным освещением в аду было туго в силу багрово-красного неба и черных туч. Вечная полутьма.              Хёнджин ждал его возле большого круглого стола, пряча за своей широкоплечей фигурой что-то интересно выглядывающее. Минхо был бы рад подкрасться сзади и напугать его, но сложно подкрасться к самому дьяволу, у которого как будто глаза на затылке. Хёнджин обернулся в последний момент, из-за чего Минхо чуть не влетел ему лицом прямо в лицо. Из-за небольшой разницы в росте он бы влетел Хёнджину лбом прямо по носу, обязательно его поломав. От этой мысли и ее невыполнимости стало грустно.              — Ну, чем займемся? — выдал Минхо без приветствия, нагло глядя в желтые глаза.              — Я слышал, ты любишь сладкое? — улыбнулся Хёнджин, продолжая старательно прятать за собой что-то.              Минхо стало интересно, а от кого это он такое слышал. Не от Чанбина ли, который совсем случайно приходился Сатане братом и при этом был тем еще треплом? Однако это не такой страшный факт, чтобы давать по голове за его рассекречивание.              — Допустим, — увиливая, ответил Минхо и самым наглым образом схватил Хёнджина за плечи и отодвинул в сторону.              А за ним прятался четырехъярусный торт. Как будто свадебный, только черно-красный. Ничего такого вычурного, однако на вершине торта стояло нечто. Кажется, это должно было быть фигуркой… скульптурой из чего-то похожего на… карамель? Минхо склонил голову набок, пытаясь понять, и с ужасом узнал себя. Карамельная скульптура изображала его портрет чуть ниже пояса, однако распознать в этом Минхо было уже сложно.              — Что это за… карамельный монстр и почему он похож на меня? — выдохнул он, переведя взгляд на Хёнджина.              Тот дернул плечом. Лицо у него скривилось из-за вины.              — Он и был тобой. Просто здесь жарко, и карамель поплыла.              Минхо посмотрел на свои карамельные щеки, уплывшие вниз, на свои стекающие плечи и вытекшие карамельные глаза. С каждой секундой он узнавался там все меньше и меньше.              — Сюрприз — зашибись, ничего не скажешь. Надеюсь, я хотя бы вкусный.              Торт, сверху политый растаявшим Минхо, они ели в тишине. Минхо бы двести лет назад удивился, что в аду и торты кушают, а не только человеческие сердца — тут их, кстати, никто не ел, а предпочитали каких-то местных животных. После первой встречи с подгнившими лошадьми Минхо, кстати, стал вегетарианцем.              Предполагалось, что они должны сидеть друг напротив друга, но стол оказался слишком большой, поэтому Хёнджин сидел рядом. Настолько, что Минхо кожей ощущал шевеления его широких рукавов. Хёнджин поглядывал на него искоса любопытными желтыми зенками и двигался так, чтобы кистью случайно задеть кисть Минхо. Очень навязчивый дьявол.              — А можешь меня не трогать? — надежды не было, но спросить было необходимо.              — Я не трогал тебя двести лет, так что не могу.              — Ну, помимо меня тут куча других демонов и демонесс, хоть обтрогайся.              — Они не такой лакомый кусочек, как ты, — Хёнджин оскалился, обнажив небольшие клыки.              Минхо подавился куском — не из-за вопиющей наглости этого тысячелетнего козлины, а из-за того факта, что Хёнджин, кажется, никого…              — То есть ты ни с кем не трахался? — заключил Минхо, интонацией выдавая своей интерес с потрохами.              — Тебя ждал.              — А если бы не дождался?              — Я знал, что дождусь. Я ж не тупой, — Хёнджин длинным черным ногтем постучал себя по виску.              — Я все еще не сказал, что хочу иметь с тобой хоть что-то общее.              — Минхо, — Хёнджин вдруг развернулся на стуле всем телом, выдохнул как-то удрученно и выпятил неприлично полные губы, — ты должен был понять за столько лет, кто я. Я — дьявол, Минхо, — он называл его по имени слишком часто, и никогда «Минхо» не звучало так мурчаще-волнительно, как в его исполнении. — Я знаю все твои потайные мысли и желания.              Минхо подавил желание упасть со стула. Его взгляд почему-то опустился до закрытой красной тканью груди. Мог ли Хёнджин знать об о-очень тайном желании облизать его проколотые соски каждый раз, когда Минхо их видел?              — Я не знаю и не вижу детально. Только общую картину и направление твоих мыслей.              Хвала господу, Хёнджин не стал уточнять, какое направление конкретно мысли имели. Минхо и сам старался об этом не думать, но постоянно ловил себя на том, что все же думал. Горизонтально. Самое долгое время, что он жил без секса при земной жизни, составляло год. Если умножить один на двести, получался пиздец. Он не принимал осуждение в свой адрес.              — Если ты наелся, можем сходить прогуляться. Хочу показать тебе кое-что, раз уж ты заинтересовался своими непосредственными обязанностями, — Хёнджин посмотрел на него пронзительно; в уголках губ залегла полуухмылка-полуулыбка, — герцог.              Отказываться не было смысла. Все лучше, чем сидеть рядом с Хёнджином и ждать, когда одежда в очередной раз спадет с его плеча. Нельзя что ли было по размеру подобрать…              Не то чтобы Минхо ожидал, что Хёнджин привезет его на своей огненной колеснице в романтичное место, но… Во-первых, они ехали, казалось, целую вечность, и это при том, что лошади развивали огромную скорость, порой вообще не касаясь копытами земли и словно летели. Во-вторых, вместо хоть бы сколько-то романтичной локации они оказались… нигде? Вокруг них был лишь горячий песок, клубами поднимаемый в воздух редким теплым ветром. И парочка высохших маленьких деревьев с обломанными ветками, черных, словно бы обугленных.              — Не говори мне, что это мои земли, — невесело усмехнулся Минхо: было бы иронично получить буквально одну землю.              — Нет. — Хёнджин царственно встал рядом с ним и протянул руку. Минхо нехотя, но все же подсунул под нее свою и позволил повести себя прямо. — Это край ада. Да, он существует.              — То есть это все? — он повертелся вокруг, хмыкнул. — Я думал, ад побольше.              — Я неправильно выразился, — Хёнджин чуть наклонил голову вниз, улыбаясь. — Это не конец. Это край ныне существующего и отстроенного ада. К тому же, мы проехали гораздо дольше, чем ты думаешь. Я вряд ли смогу сопоставить расстояние с человеческим. Просто осознай, что демонов в сотни, если не тысячи, раз больше. Они умирают гораздо реже, чем люди. Поэтому ад постоянно приходится достраивать.              — Я до сих пор не понимаю, как это работает, — честно признался Минхо, поморщившись на свою тупость. — Мы ведь не под землей, да и рай вряд ли буквально в облаках — я в них был, когда на самолете летал.              — Можно сказать так: это другое измерение, куда может проникнуть только душа, но не смертное тело.              — Ладно, — он посмотрел на свои медленно плетущиеся ноги, пока Хёнджин все вел и вел его куда-то. Минхо вдруг осознал, что у него тысяча и один вопрос, а еще, что с Хёнджином приятно разговаривать. Тот объяснял ему все так спокойно и размеренно. Вот нормальный же чело… нет, точно не человек. Нормальный же дьявол, когда не выебывается и не строит из себя вредного говнюка.              — Что еще хочешь узнать?              — Почему Сатана выглядит, как кореец? — выпалил Минхо раньше, чем подумал.              В самом деле, он себе представлял его совсем иначе, определенно европеоидного типа дядьку с бородой, лет так пятидесяти, а не совсем юного внешне парня. Парня-корейца.              Хёнджин театрально вздохнул и смешно выпятил губы.              — Моя мать была кумихо. Мать Чанбина — тоже. Да, у нас разные матери, а у папеньки был кинк на девятихвостых лисиц, что пытались его сожрать.              Это вполне все объясняло. Минхо с пониманием кивнул, замолчал и чуть погодя снова выпалил, как будто до него только что дошло:              — А где… папенька? — он сморщил лицо.              Хёнджин резко остановился и небрежно махнул рукой, шурша рукавами, — Минхо поймал себя, что все это время смотрел на его слишком прекрасное для дьявола лицо, а не на то, что было перед ним. А зря.              Они остановились на самом краю крутого обрыва, а под ними — необъятный океан кипящей магмы. Она бурлила, взрывалась, горячий пар снизу бил прямо в лицо, заставляя морщиться. Все это оранжево-красное великолепие простиралось вплоть до горизонта, такого же багряного цвета, и наверняка гораздо дальше.              — Папеньку я столкнул отсюда где-то лет семьсот назад, наверное.              — Оу, — Минхо прикрыл ладонью рот, теперь побаиваясь смотреть на Хёнджина.              Нет, а чего он ожидал от короля демонов? И все равно как-то неприятно до мурашек по коже.              — Забыл добавить. Демона могу убить я, другой демон или это, — Хёнджин кивнул вперед. — Температура такая, что даже наши вечные тела не выдерживают. С другой стороны — отличное естественное отопление. Возможно, слишком хорошо работающее, но это дело привычки.              — А за что… ты его?              — Это такая долгая и унылая история. Может, в другой раз? Мы вроде как на свидании, — заныл Хёнджин, сморщив красивое лицо.              — Сам начал, поэтому теперь колись.              — Он не очень любил Чанбина. Ты не подумай, я его тоже не особо люблю, но он типа мой брат. А этот козел пытался его убить, когда тот родился. Он и мамку Чанбина убил за то, что она понесла — ему одного спиногрыза было достаточно. В общем, он привез Чанбина сюда, а я погнал за ним и сбросил его раньше, чем он сбросил Чанбина, — будничным тоном рассказал Хёнджин. Минхо пора было перестать удивляться: он в аду и сам двести лет как демон, это все в порядке вещей. — Старик, на самом деле, конченый у меня был. Вот дед, говорят, нормальный. Тот самый изначальный Люцифер, о котором у вас пишут. Не без греха парниша, — он по-идиотски хихикнул, — но разумный. Я его не застал — его прикончил мой отец. Но вот король Баал и герцог Агарес застали. С этих двух уже песок сыпется, а они все никак титулы не отдадут.              Минхо все больше ловил себя на том, что ему интересно. И о жизни в аду узнавать, и о политических интригах, которые его доселе не волновали совсем. Или дело было все еще в Хёнджине, который рассказывал таким завлекающим голосом, что хотелось слушать и слушать. Это у него, походу, от матери.              — То есть ты наполовину девятихвостый лис, — хмыкнув, рассудил Минхо и посмотрел на Хёнджина. — Хвосты прячешь под накидкой?              — Теоретически, да. Но от нее мне досталось лишь вот это, — Хёнджин указал на свое лицо, как всегда, идеальное, с пухлыми губами, лисьими глазами и ровным красивым носом. — Мой настоящий облик. А так даже уши батины, — он заправил за ухо прядь темных волос, демонстрируя Минхо острые кончики ушей. Как у эльфа.              У Минхо почему-то закружилась голова.              Один процент его еще живой человечности, что вдруг очнулся от летаргического сна, осознал, насколько сюрреалистична ситуация вокруг него. Он рассуждал с самим дьяволом о его родословной и о том, а похож он на мамку или на папку. С дьяволом. На краю обрыва над волнами магмы. В аду. Минхо и сам уже демон. А Сатана похож на эльфа.              Приступ головокружения закончился, когда он почувствовал на талии чужую руку. Хёнджин поддерживал его, словно боялся, что он упадет.              — Ты в порядке?              Рука на талии ощущалась приятно. Или дело в том, что хоть чья-то конечность была на талии спустя столько лет? Или в том, что это рука была именно Хёнджина? Красивая такая, с длинными пальцами и всегда черными ногтями, острыми — хоть глаза обидчикам царапай.              — Да, — Минхо слишком резко спихнул руку с себя, почувствовав неожиданный укол гордости. — Не надо тут со мной это самое… возиться, как с принцессой.              — Почему? — Хёнджин, лукаво улыбаясь и прищурив глаза, склонил голову вбок. — Если ты и есть та еще принцесса. Очень капризная.              Гордость пострадала еще сильнее. Принцесса — это слишком мелко. Минхо вскинул голову, посмотрел прямо в желтые глаза.              — Я? Принцесса? Нет-нет, Хёнджин. Я королева, — его лицо сохраняло невозмутимость целую секунду, затем глаза округлились, а рот приоткрылся от ужаса, на что он себя подписал. Вот прямо словами через рот. Назвал себя королевой. А король тут кто? Вот это чучело длинноволосое. И зачем надо было двести лет бегать от участи стать наложницей, если он вот так себя сдавал сам в руки Хёнджина. Двести лет воздержания и звенящие от векового недотраха яйца не помогали ему думать.              Хёнджин промолчал. Странно втянул щеки и поджал обе губы, как будто сдерживал смех, и кивнул.              — Как скажешь.              Он тактично (ого, этот дьявол умел в такт!) перевел тему, и все оставшееся время они обсуждали, что и как будет обустроено в этом районе. Минхо не стал уточнять, откуда они берут землю и как делают так, чтобы магма внизу успокоилась, — все равно бы не понял. Вместо этого Хёнджин рассказал ему о традиции воевать за новые земли. Князи слэш герцоги слэш прочие принцы должны были воевать за территории, если они примыкали к их границам. Как Минхо понял, все эти междоусобные войны — попытки уменьшить популяцию ада, растущую в геометрической прогрессии, ведь демоны не любили ничего так же сильно, как трахаться. Ну, еще пить и жрать.              После Хёнджин вернул его во дворец. Чинно и благородно. Даже не приставал ни в дороге, ни перед самым расставанием, хотя наверняка хотел — Минхо все видел по его хитрющим глазам. В какой-то момент он сам с трудом сдержался, чтоб не плюнуть на все и не пригласить Хёнджина к себе. Яйца у них у обоих звенели так, что едва ли не дребезжали при ходьбе. Однако чувство собственного достоинства победило. Не мог же Минхо так просто сдаться, просто потому что этот дьявол чертовски хорош собой. Ну, и собеседник неплохой.              А жизнь и вовсе стала легче, когда Минхо перестал ломаться, как девственник, которым он не был лет с семнадцати (а ему, на минуточку, двести двадцать с хреном). Сам, мать его, дьявол ухаживал за ним. О чем еще можно мечтать? Минхо стал демоном уже так давно, что перестал жалеть о своей смерти, когда рядом такая красота. Ну, что его ждало на земле? Унылый бойфренд, у которого бы начались проблемы с эрекцией после сорока? Работа до пенсии, ожидание смерти.              Другое дело — стать бессмертной сущностью. Начать участвовать в жизни ада, занять свое место герцога, вникнуть в предстоящую работу, присутствовать на советах.              После всех дел — выбираться с Хёнджином в далекий край, где только они одни, и никаких зудящих над ухом слуг. Или разок вылезти в человеческий мир (далекое будущее для смертного Минхо) в виде черного кота и хорька, чтобы вспомнить, как выглядит настоящий солнечный день, увидеть горы и водопады. Правда, после этой вылазки последний процент человечности в Минхо затосковал. По солнцу, прохладному ветру, холодной воде, нормальным пушистым кошкам, а не тем адским тварям, что норовили разорвать любого, кто посмел приблизиться. По маме. Немножко. Минхо ее совсем не помнил, ни голоса, ни лица, но как будто вспомнил ощущение, когда тебя любят просто за то, что ты есть.              Успокоение он нашел в теплых, почти горячих объятиях Хёнджина. Тот обнимал его за плечи, гладил то по голове, то по спине. Дышал куда-то за ухо, едва уловимо касался губами мочки. Даже когда этот приступ успокоился, Минхо не отпустил его и обнял сам. Они спрятались в одной из бесчисленных комнат дворца, и никто, кроме Хёнджина, не мог увидеть момент его слабости.              Мог ли дьявол любить его просто за его существование? Мог ли дьявол любить? То, что они испытывали друг к другу голую и ничем не прикрытую похоть, даже обсуждать было не нужно. Хёнджин как-то упомянул любовь, которую Минхо в него вселил. Но насколько это возможно, если он… ну… Сатана?              Минхо не думал об этом раньше. Возможно, потому что его нахрен не волновало, что там Хёнджин думает и чувствует. А потом резко стало волновать.              — Иногда меня грызет совесть за то, что я заставил тебя умереть, — тихо проговорил Хёнджин куда-то ему в шею, — не сильно, но грызет, когда тебя вот так замыкает.              Минхо замычал в знак протеста. Приступ уже прошел, и его давно демонизированная часть стыдилась подобных моментов.              — Скажи своей совести, если ты ее не придумал, чтоб успокоилась. Меня вполне устроила моя смерть. Она была безболезненна, а я теперь освобожден от бренности смертного существования. Меня просто пробило ностальгией.              — Ностальгия — это очень по-человечески, — отстранившись, улыбнулся ему Хёнджин.              Минхо смотрел на него, вздыхая каждые три секунды. В его облике никогда ничего не менялось, он всегда выглядел идеально. Волосы струились ровно, даже его огромное одеяние, хоть и спадало с плеч, делало это аккуратно. Вдруг оно, словно повинуясь мысли Минхо, поползло вниз, прочь с плеча Хёнджина. Сначала показалась выпирающая ключица, плоская грудь, а потом он — проколотый сосок. Минхо пялился на него, как будто у Хёнджина там открылся третий глаз, а ведь это был просто сосок. Небольшой такой, аккуратненький, пронизанный металлическим украшением. Его хотелось облизать.              Хёнджин проследил за его взглядом, ухмыльнулся.              — Ты знаешь, что можешь потрогать, если хочется?              Минхо решительно замотал головой. Пялиться не перестал. Что-то где-то звенело. Кажется, из штанов.              — Если секс со мной поможет тебе перестать ностальгировать, то я весь твой, — и снова эта лукавая ухмылка и прищур глаз.              Однако Хёнджин больше его не касался. Кто-нибудь бы подумал: да как дьявол может быть обходительным? Изнасиловать этого Ли Минхо да и все, чтоб не выебывался! Однако ж ад — это место, где таких насильников наказывают тысячелетиями напролет. А Хёнджин — главный по наказаниям.              Минхо сглотнул подкатывающий к горлу ком. Хёнджина хотелось. Облизать с ног до головы, потрогать каждый сантиметр горячей кожи. Желательно, губами. Минхо этого и двести лет назад не отрицал — он же не слепой. Но теперь хотелось еще сильнее.              — Минхо, — промурлыкал Хёнджин.              — Это же… — голос Минхо сдался и дал по съебам, оставив его с одной хрипотцой, — не совсем твой настоящий облик, да? Можешь… показать настоящий? — он помахал двумя руками у себя над головой, намекая на два неотъемлемых дьявольских атрибута.              В одно мгновение Хёнджин изменился: глаза налились кроваво-красным, а на голове из ниоткуда возникли два ребристых рога. Так он выглядел гораздо внушительнее. Минхо еще раз сглотнул. Было тяжело. Тяжело хотеть кого-то, когда двести лет от этого бегал.              Он испустил тяжелый вздох, который Хёнджин почему-то воспринял как сигнал к действию. Подошел ближе и поймал обе его руки, чтобы положил их себе на талию. Минхо, глядя в немигающие красные глаза, цепко схватился за ленту, служившую поясом, и потянул ее вниз. Лента развязалась, а за ней в стороны поползли полы одеяния. Под ними не было ни клочка другой одежды. Только Хёнджин, сразу весь напоказ. Хёнджин распрямил руки, чтобы ткань сползла с него окончательно, и остался полностью обнаженным.              Минхо не мог отвести взгляда от его идеально стройного тела. Поджарый живот с чуть проступающими мышцами хотелось облизать вот прямо сейчас. По его бокам и ребрам, как и по предплечьям, расползались маленькие трещины, под которыми словно кипела магма. И это не выглядело пугающе — скорее, завораживающе.              Он посмотрел ниже. Хёнджин еще не был возбужден, и его член выглядел… обычно. В том плане, что он не висел до колен, как Минхо иногда представлял. Возможно, даже в мягком состоянии он казался чуть больше среднего, но в целом — ничего такого. И он был красивый. Минхо повидал немного членов на своем веку, но даже близко не настолько красивых.              Поднимая голову, он планировал посмотреть Хёнджину в глаза, а не только пялиться на его член. Провалился. Взгляд зацепился за два изогнутых рога, что слишком гармонично смотрелись на голове. Минхо несмело протянул руки и обхватил рога пальцами у основания, почти их не сжимая. Провел до острых кончиков, пробуя ребристую поверхность наощупь. Хёнджин среагировал: шумно втянул носом воздух и медленно выдохнул, сминая губы.              — Ты что-нибудь чувствуешь? — Минхо снова обхватил оба рога и провел вверх-вниз. Ему нравилась ребристость и твердость. Он никогда не трогал чужих рогов, а свои у него не выросли.              — Немного щекотно.              — Оу, извини, — Минхо шустро убрал руки.              — И отдает по всему телу куда-то вот сюда, — Хёнджин длинными черными когтями проследил путь от груди до низа своего живота.              И вот Минхо снова смотрел на член. Правда, недолго.              — Будет справедливо, если я посмотрю на тебя, раз уж ты меня всего уже видел.              А потом одежды на нем не стало. Она просто рассеялась пылью в воздухе, и Минхо предстал перед Хёнджином таким, каким он был всегда. Не настолько идеальным. Точно не обладателем красивого пресса — скорее, мягкого живота, — и худых бедер — там тоже было мягко. Себе Минхо в принципе нравился. Хёнджину, как оказалось, тоже. Его реакция была мгновенной: его член дернулся и твердел на глазах, наливаясь кровью. А он ведь просто смотрел. Они оба воздерживались слишком долго.              И терпение у Хёнджина лопнуло первым: Минхо не понял, каким образом он, подхваченный этим дьяволом (буквально), оказался на кровати. Хёнджин преодолел расстояние в несколько метров в один прыжок, это было похоже на телепортацию. И вот Минхо уже лежал, придавленный горячим тяжелым телом, а Хёнджин пухлыми губами тыкался в его губы. Он оставлял десятки маленьких поцелуев на губах Минхо, ловко подхватывая то нижнюю, то верхнюю.              Минхо не успевал отвечать, потому что все еще думал, как он оказался в такой ситуации, когда Хёнджин подключил язык, толкнулся им между губ и ворвался во влажный рот. Это было до одури хорошо. Одурманивающе. Его тело сверху, его твердеющий член, упирающийся в живот прямо рядом с реагирующим на ласки членом Минхо, его язык во рту и влажные губы. Минхо казалось, что он уплывал под этим жаром и напором.              Ладонью Хёнджин гладил его по щеке, и было в этом что-то чудовищно нежное, в то время как его поцелуи были совершенно иными, мокрыми, пошло хлюпающими. Минхо не знал, куда деть свои руки: был слишком сосредоточен на губах. Он гладил спину, путался в длинных волосах, но вскоре нашел их. Рога. Хёнджин вновь шумно выдохнул — прямо ему в рот, когда пальцы сомкнулись возле основания. Минхо сжал крепче, Хёнджин впечатался в него еще сильнее, укусил за нижнюю губу и снова просунул язык в рот.              Минхо казалось, он истекал смазкой. Между их животами совсем скоро стало липко и влажно, от возбуждения болели яйца и ныл член. Хёнджин, словно решив добить и заставить кончить без рук, спустился к шее. Шея у Минхо была чувствительная, реагировала на малейшие касания и быстро шла красными пятнами. Хёнджин губами водил по коже, языком задевал каждый чувствительный сантиметр, целовал, кусал, вновь вылизывал. И если на поцелуях в губы Минхо держался, то тут не смог. Тихо заскулил, чувствуя, как поджимаются пальцы на ногах.              Хёнджин оказался еще ниже. Он походил на голодного зверя, который наконец добрался до еды, только вот едой был Минхо, и его натурально пытались съесть. Хёнджин целовал его везде, прошелся языком по каждому сантиметру покрасневшей кожи и неожиданно прикусил сосок. Минхо закричал в голос — скорее, от неожиданности, потом от острой боли, следом — от осознания, что эта боль пустила импульс прямо в пах, который заныл еще сильнее. В отместку он схватился за рога покрепче, стиснул в ладонях и повел снизу вверх, пальцами перебирая каждую впадинку и выступ.              Хёнджин затих, глядя безумными красными глазами. Минхо сказал бы, что в них плясали чертята, но чертята были у них за окном, а в этих глазах — сплошное сумасшествие. За рога Хёнджин мстил куда более изощренно: он оказался между ног Минхо и острыми клычками впился в мякоть бедра с внутренней стороны, заставляя его кричать снова. Вспышка острой боли, за ней — сразу густая волна удовольствия, смешанная с болезненной неудовлетворенностью.              Минхо с трудом оторвал голову от подушки, чтобы посмотреть на то, как хорошо Хёнджин смотрелся возле его члена. Он продолжал кусать и вылизывать бедра, из-за чего Минхо физически становилось сложно поддерживать голову и держать глаза открытыми. За каждым маленьким укусом следовал мокрый поцелуй, за каждым вскриком — стон чистого удовольствия. Минхо терялся между ними, забывая дышать, забывая, что не так уж сильно демонам надо дышать.              В какой-то момент на его члене сомкнулись длинные худые пальцы. Минхо напрягся, чувствуя новую вспышку удовольствия, но не успел прочувствовать ее. Головки коснулось что-то влажное. Губы — их он увидел, открыв глаза. Вызывающе алые, еще более полные после поцелуев, блестящие от слюны и теперь от смазки, они выглядели потрясающе. Хёнджин сомкнул эти ужасные в своей красоте губы вокруг головки, обвел ее во рту языком и толкнулся кончиком в уретру. Минхо стонал уже не своим голосом. Ему казалось, будто его убивают удовольствием. Его тело зачерствело за две сотни лет, одеревенело, и даже малейшие прикосновения били электричеством. Рот Хёнджина на его члене ощущался, как смерть. Приторно-сладкая, приятная, головокружительная.              Хёнджин выгнулся по кошачьи, выпятив упругую задницу, протянул руку вперед и впился когтищами в мягкость живота Минхо. Новый кратковременный приступ боли сопровождался волной жгучего удовольствия. Минхо снова потерялся, потерял себя. Если физически он был в аду — буквально, — то его член находился в раю. Рай читать как «рот Хёнджина». В нем было жарко, мокро — и узко, когда Хёнджин взял глубже и насадился глоткой, вобрав всю длину до основания. Минхо зачем-то посмотрел вниз и умер в третий раз: сам дьявол не мог смотреться греховнее, чем с членом во рту и блестящими глазами.              Хёнджин сосал так, как никто и никогда Минхо не сосал. Голова снова кружилась, и Минхо срочно потребовалось за что-то схватиться. С трудом найдя свои руки в пространстве, он изо всех сил вцепился в хёнджиновы рога — Хёнджин на это утробно замычал, пуская вибрации горлом прямо по стволу. Он, кажется, протестовал, но Минхо держал его крепко, не расцепляя пальцы, и Хёнджин стонал с его членом во рту, прижатый лицом к лобку. Ровно до тех пор, пока мир не закончился и Минхо не кончил прямо ему в глотку, с силой стискивая рога.              Он не помнил, как ощущалась его настоящая смерть, но наверное было похоже на то, как душа вышла из тела, пролетела сквозь мироздание и тяжелым грузом приземлилась обратно. Минхо резко выдохнул, приходя в себя, расцепил онемевшие пальцы и растекся по кровати. Хёнджин возился у него между ног. Больших трудов стоило поднять голову, но… это того стоило. Хёнджин облизывался мартовским котом, языком стирая остатки спермы, которую не смог проглотить. Рожа у него была довольная до ужаса.              — А ты?.. — голос хрипел, мысли не формулировались, однако его поняли.              — Меньше рога мои трогать будешь, — Хёнджин звучал несколько уязвленно. Ну, стыдно наверное кончить, не притронувшись к себе, когда ты тысячелетний дьявол.              — Боже, — выдохнул Минхо, роняя голову обратно.              — Не упоминай всуе, — Хёнджин шлепнул его по бедру и перекрестился.              — А он существует?              — Ага. Тот еще больной ублюдок.              — Понял.              Его тело расслабилось настолько, что ни одна мышца в нем не работала. И это при том, что концепт тела как такового казался ему странным, ведь они в аду, а его смертное тело сгнило.              В голову лезли разные мысли, но одна из них выделялась неоном на фоне ночного неба:              — За такой отсос и умереть было нежалко.              Минхо не видел, но чувствовал, что Хёнджин улыбался. Потом он поцеловал его в живот, напоследок облизал мягкий член, вытирая остатки спермы. Потом вылез и рухнул рядом. Длинные волосы были в тотальном беспорядке, грудь тяжело вздымалась. Хёнджин все еще был похож на эльфа, чуть-чуть рогатого, когтястого, клыкастого и местами подгоревшего и потрескавшегося из-за внутреннего жара.              Кряхтя, Минхо перевалился на живот, подмял под себя подушку и обхватил ее обеими руками. Сбоку сразу прижалось горячее тело, запыхтело в шею, поперек спины легла рука. Это ощущалось слишком хорошо и уютно. Настолько большая разница по сравнению с тем, как он ощущал себя с Хёнджином раньше.              Сбоку вдруг что-то зашевелилось, и рука на спине ожила, провела острыми когтями по коже вплоть до задницы и отвесила мощный шлепок — Минхо тихо замычал в подушку. Член дернулся и подскочил в мгновение ока.              — Извини, — Хёнджин погладил его по ягодице, а следом приложился еще раз, звонко, больно. — Но ты сам повернулся ко мне этой сладкой задницей, а я ее еще не трогал.              Минхо не мог так просто словами через рот сказать, что он не против. Что его тело сдалось, разум сложил оружие, его демоническое сердце, член и задница были готовы принадлежать Хёнджину. Поэтому он просто мычал и пыхтел в подушку, пачкая слюнями шелк наволочки.              Когтистая ладонь с его задницы скатилась в ложбинку, и Минхо застонал от ощущения трения подушечкой пальца. Хёнджин мягко поглаживал то, что двести лет никто не трогал, заставляя Минхо вновь плавиться и растекаться по кровати. Но в этот раз удовольствие было другое: не острое и болезненное, а тягучее. Хотелось не орать, а протяжно стонать, скулить, просить о большем. Минхо не мог жалобно просить словами через рот, он же не тряпка какая, зато смог выдать:              — Я готов лично отгрызть тебе ногти, чтобы ты засунул свои длинные пальцы мне в зад.              Ему ничего не ответили, зато он вдруг почувствовал, как внутрь прямо без смазки проникает подушечка пальца. Без длиннющего острого когтя. Минхо подскочил на локтях, повернул голову, вопросительно глядя на Хёнджина. И тот рядом с ним все еще лежал, да, но выглядел иначе. Волосы были коротко подстрижены, глаза — карие, уши — обычные человеческие, а не с острыми кончиками. Член у Минхо призывно дернулся еще раз от вида столь идеального парня рядом, но была в этом еще какая-то нотка разочарования. А где рога? А где глаза краснющие? Ну хотя бы желтые. А волосы эти длинные, что так красиво спадали по груди и спине? Хёнджин выглядел красиво и полностью человеком, но Минхо привык к другому. Возбуждал гораздо сильнее его другой Хёнджин. Сам дьявол.              Картина перед ним резко изменилась, и прежний Хёнджин вернулся, рогатый и патлатый. Он медленно поднялся, затем навис над Минхо и угрожающе заявил:              — Я собираюсь вылизать твою задницу до блеска, а потом трахать целые сутки, — и он точно не шутил.              Минхо подавился слюнями, еле-еле их проглотил. Он был совершенно не против. Он был за любую авантюру, если она включала в себя рот Хёнджина и член Хёнджина. Для вида он мог бы еще посопротивляться, если до этого его бы не разморило оргазмом.              — Не то чтобы я сейчас возражаю… Но к чему такая серьезность?              Хёнджин и правда выглядел слишком серьезно для человека, который сейчас засунет язык ему в зад.              — Мне было интересно, как ты отреагируешь на меня в человеческом облике. Я бы не разозлился, если бы тебе понравилось еще больше — таким я в первый раз понравился тебе. Но ты был разочарован — по глазам видно. То есть ты хочешь меня вот таким. При том что ты бывший человек, я это учитываю. И то, что я нравлюсь бывшему человеку рогатым, а не смазливым студентом, меня так возбуждает, что я сейчас взорвусь и улечу из преисподни прямо в стратосферу.              Дар речи сказал: «Всё», — и свалил. Минхо, выпучив глаза, неверяще пялился на Хёнджина. Это он серьезно? У дьявола что, комплекс неполноценности?              — Хёнджин… Превратись ты сейчас в коня, я решу, что я Локи, подставлю тебе зад и рожу тебе Слейпнира, если ты в курсе Скандинавской мифологии и все такое.              Минхо и сам на мгновение удивился резкой смене настроений. Вот он ломался до последнего, спать с Хёнджином или не спать, а теперь был готов приковать себя наручниками к кровати, чтоб Хёнджин сам решил, что с ним делать. Ноги бы еще пошире раздвинул да задницу повыше приподнял, чтобы член поудобнее входил. Перемена разительная, да, но и Минхо постоянно забывал, что он больше не человек. Черт знает, в чем дело, в воздухе, еде или самой атмосфере ада, но вся его прежняя мораль давно умерла. Да и легко решиться все-таки на секс с дьяволом, когда дьявол выглядит, как секс-машина. Это было лучшее решение в посмертной жизни Минхо.              И пока он очень долго думал о себе, что-то анализировал и удивлялся, Хёнджин успел устроиться внизу и без предупреждения зарылся лицом между ягодиц. Влажный кончик языка коснулся отверстия, обвел вокруг — Минхо тихо замычал в подушке — и толкнулся внутрь. Они оба с удивлением обнаружили, насколько Минхо расслаблен. Язык легко протискивался сквозь мышцы сфинктера, мокро поглаживая, вылизывая, надавливая. У Минхо не было сил стонать в голос после крышесносного отсоса, зато ему хотелось выть. Язык Хёнджина вокруг его дырки ощущался прекрасно, внутри — еще замечательнее, но стимуляции все еще было недостаточно. Член снова ныл, и Минхо жалобно терся им об простыню, выпячивая задницу, чтобы насадиться на язык посильнее.              Хватило Хёнджина ненадолго, Минхо как раз показалось, что сзади снова что-то звенит — вероятно, яйца Хёнджина. Язык резко пропал. А следом сверху навалилось стройное горячее тело, по входу мазнуло влажной толстой головкой. Минхо вдруг начал сгорать от интереса: он до сих пор не видел член Хёнджина возбужденным, только чувствовал. Посмотреть хотелось, но Хёнджин не дал, уперся в спину рукой и протолкнул головку внутрь.              Минхо ожидал боли. Много боли, разрывающей, выгоняющей воздух из легких. Ее не было. Он чувствовал предельное растяжение мышц, но оно было настолько приятным, что он, не сдерживая себя, застонал до хрипа в голосе и толкнулся назад, пытаясь протолкнуть толстый член в себя глубже. Вот это было то самое удовольствие, что искрами пронзало все тело и разливалось по венам вместо крови.              — Хёнджин, — позвал Минхо хрипло, попытался подняться на локтях, и его снова приперли к простыне.              Хёнджин промолчал, плавным движением вонзился по основание, выбил из Минхо еще один стон и опустился на него сверху, прижимаясь грудью к спине. Минхо чувствовал его горячее дыхание у себя на ухе и шее, маленькие поцелуи везде, где он мог дотянуться. Раньше он даже представить не мог, что сам дьявол будет топить его в нежности.              — У меня такое чувство, — прохрипел Хёнджин на ухо, — что я порчу что-то ценное, невинное, безгрешное, — Минхо чуть было не начал убеждать его в обратном. — Мне вроде и жаль твоей чистоты, но… — Хёнджин приподнял бедра и резко вогнал член обратно в Минхо, заставив его задохнуться на вдохе, — чувство потрясающее.              — Лицо я твое сейчас испорчу, мудак, — огрызнулся Минхо.              Он был бы и рад что-нибудь еще возразить, но больше не мог. Ни говорить, ни думать, ни дышать, ни существовать в своем демоническом теле. Его заполняло слишком идеально, распирало, пронзало насквозь. Толстый член сперва плавно, затем резко раздвигал чувствительные стенки, драконя нервные окончания, и Минхо просто выл в подушку, нещадно ее кусая, а Хёнджин рвано выцеловывал, так ласково, будто это не он в перерывах между поцелуями таранил Минхо, вгоняя член по самое основание до пошлого хлюпания смазки, вытекающей из Минхо.              Он начал протестовать, только когда тело полностью затекло от лежачего положения. Хёнджин без слов понял его шевеления и, с пошлым звуком вытащив член, встал с него.              — Хочу видеть твою наглую рожу, — заявил Минхо, подождал, пока Хёнджин, еле-еле управляющий своим телом, усядется к спинке кровати, и забрался на его бедра.              Насаживался на член Минхо медленно: хотел видеть, как удовольствие отпечатывается маской на красивом лице, как закатываются его глаза, как он кусает губы, чувствуя жар и тесноту. В этот раз он поцеловал Хёнджина сам, не смог сопротивляться тому, как соблазнительно выглядели неприлично пухлые красные губы. Минхо целовал так, будто изучал. Долго пробовал на вкус нижнюю губу, более полную, чертовски мягкую и вкусную. Вылизывал верхнюю, толкаясь языком между и прерываясь в те моменты, когда Хёнджин выгонял его из своего рта и проталкивался языком в его.              Двигался Минхо сам в том же темпе, в котором целовал. Медленно и методично вылизывая его губы, плавно насаживался и поднимался, все стоны оставляя у Хёнджина во рту. Кусаясь, борясь с языком Хёнджина, грубо и резко нанизывал себя на член, крича в голос и топя этот крик в поцелуе.              А потом он вспомнил про рога. Стоило схватиться за них, как Хёнджин распахнул веки, задышал еще тяжелее, сверля Минхо красными глазами.              Кончали они по очереди: сперва Хёнджин, который не выдержал и трех секунд контакта с ладонями Минхо, потом Минхо — от того, как идеально дергался в нем толстый член, извергая сперму.              Приходили в себя невозможно долго. Хёнджин трогал его везде, где мог дотянуться, толком не соображая, тыкался губами по всему лицу, и Минхо пытался отвечать тем же, хотя не управлял уже ни руками, ни губами.              — Будем вставать? — тихо спросил Хёнджин, обнимая загребущими ладонями за талию.              Минхо запротестовал, мотая головой. Член внутри него был уже мягкий, и он чувствовал, как через растянутое отверстие пытаются вытечь смазка и сперма, а потому сжался изо всех сил. Хёнджин приоткрыл рот в немом стоне.              — Я не встану с твоего члена, пока ты не затрахаешь меня до огромной зияющей дырки в заднице, которая не стянется еще неделю, — упрямо заявил Минхо, и в нем прямо гордость взыграла: он звучал как самый настоящий демон, любящий секс. — Сам подумай, сколько нам надо трахаться, чтобы восполнить двести лет моего одиночества и твоего обломничества.              Хёнджин залип на долю секунды и вскоре выдал:              — Если представить, что мы бы занимались сексом, ну, по два часа три раза в неделю, учитывая мою занятость, то сейчас, чтобы наверстать, надо заниматься им четыре тысячи восемьсот часов. То есть двести дней без перерыва.              У Минхо загорелись глаза.                            Слезть с Хёнджина однажды все же пришлось, потому что он же дьявол, сам Сатана, у него вечные аудиенции из герцогов и прочих тварей, жаждущих его величественного внимания. Минхо, впрочем, его внимания получил столько, что сперма из него в ванной вытекала еще очень долго. И он успел узнать, что его легко растягиваемая задница — это один из демонических приколов.              — Ты же уже не в своем унылом человеческом теле, которое и пальцем тронуть нельзя. Наши мышцы куда более подвижны и эластичны, — объяснил Хёнджин занудно, как и полагается тысячелетнему.              После того, как Минхо назвал его древним, ему посчастливилось узнать еще и то, что тысяча — это не так уж и много. По меркам правителя или княжеским, он был еще очень юным дьяволом. В свои двести лет, родись он чистокровным демоном, то считался бы еще чуть ли не ребенком.              Оказавшись в одиночестве и придя в себя после суточного марафона (не двести дней, но тоже пойдет), Минхо зачем-то решил подумать. Раньше у него это плохо получалось, но он любил повторять ошибки.              Вот он двести лет ломался, чтобы в итоге сдаться, отдаться, а что теперь? Он уже официально вошел в статус его наложника? Или нужно было провести какую-то официальную церемонию? У Хёнджина спрашивать не хотелось, Минхо спросил у слуг-чертят. Они-то поди в курсе всех интриг тут, кто с кем и кто кого.              Уже вечером ему в комнату залетел бумажный самолетик. Только в этот раз он был слишком уж официальный:              «Герцогу Моему королю Минхо              Сладкий, ты уже давно числишься как мой супруг. Официально. Просто об этом знаю только я. Ну и Чанбин, но я пригрозил отправить его за папочкой, если он проболтается.              К сожалению, разделить с тобой обязанности правителя ада я не могу, поэтому герцогство все равно остается за тобой.              Если хочешь официальную церемонию, то устроим хоть завтра.              В следующий раз спрашивай меня лично, мне не нравится казнить слуг, что слишком много знают и болтают.              Я люблю тебя.              Представляешь, даже сам дьявол умеет любить, а вот ты говнюк еще тот.              Хёнджин».