Incomplete

      У Чимина с Юнги ничего общего. Он подающий когда-то надежды танцор, мечты которого разбились об острые зубья реальности, а Мин - рэпер, ставший мегазвездой, никогда этого не желая.        Это пиздец, как несправедливо, но в жизни нет справедливости.        Когда они впервые встретились, перед Чимином была открыта тысяча дверей, а перед Юнги - всего одна, которую Пак перестал закрывать, чтоб Мин мог прийти, когда вздумается.       Все перевернулось, словно негатив, и теперь у Чимина всего одна дверь, его собственной маленькой студии в спальном районе Сеула, куда бы он никогда не пустил Мин Юнги.       Да и тот просто не придет больше. Зачем? Шуге это не нужно. Он больше не одинок. Его любит весь мир.        По крайней мере, так он сказал Паку.       Когда-то Чимин был единственным, кто слышал эти песни, теперь же он всегда переключает канал, чтобы не попасть на них.       А эта глупая, никому не нужная татуировка в память о давно забытых днях - его роза на плече.       Чимин хотел свести ее, но фоточувствительная кожа отмела лазер. Он будет носить лирику этого ублюдка вечность.       Юнги прошёлся грязными ботинками по его душе, оставив свои следы везде, где только мог. Как и положено мудаку, растоптав к чертям веру в любовь и людей.        Чимин чувствовал ту ужасающую пустоту, что сдавливала правый бок, засасывая его в свою тёмную, липкую воронку.        Зачем он когда-то впустил в свою жизнь Мин Юнги? Нужно было оставить его подыхать наедине с собой, чтобы демоны, обитавшие в голове Мина, сожрали его с потрохами.        Но нет, Пак принёс себя им в жертву, храбро бросившись в покрытый кровавой ржавчиной мир.        Победить он не смог, просто отдав себя им на съедение. Они продолжают терзать Чимина по сей день. За одно это он будет ненавидеть Юнги до конца жизни.       Почему Пак опять вспоминает о нем?        У него нет никакого повода, кроме двухсекундного пропущенного вызова от номера, который должен быть первым в списке заблокированных контактов.        Это просто случайность. Он просто набрал по ошибке, видимо не удалив номер Чимина. Пак не будет об этом думать, и уж тем более не станет придавать значения тому, как предательски екнуло сердце, стоило увидеть на дисплее знакомый номер.       Он, конечно, удалил его из контактов, но стереть из памяти так и не смог.       Первое время он оправдывал это тем, что когда у него совсем закончатся деньги, то сможет продать этот телефон журнашлюхам, снабдив парочкой фоток пикантного содержания.        Какой бы мог получится скандал, если б наружу всплыл тот факт, что Август Ди предпочитает трахать парней, а не девчонок, да и сам не прочь оказаться снизу.        Каждый раз Чимин с особым злорадством представлял растерянно-злое лицо Мина, отмахивающегося от назойливых папарацци.       О, он знает столько всего о всеобщем любимце, что хватило бы на три книги, не меньше! Они стали бы бестселлерами, вне всяких сомнений, а Чимин разом бы закрыл ипотеку и перебрался в район посолиднее.       Увы, он никогда не сделает этого. Преимущественно потому, что не хочет быть ничем обязан Мин Юнги.        Паразитировать на чужом имени - подло, даже если тот человек, которому оно принадлежит, сжег твою душу до серой безжизненной пустоши.        Юнги пришёл к нему ни с чем, и ушёл, ничего не оставив. Значит, так должно быть. Их больше ничего не связывает. Тем более случайный звонок длиной в две секунды.        Чимин открывает холодильник, доставая из него почти пустую бутылку апероля, что осталась от последнего визита Тэхена.       Тот в очередной раз пытался слезть с кокаина, и пил все свободное время.        Пак бы всерьёз озаботился его состоянием, если б не знал, что без алкоголя тому будет ещё хуже.       Чимин прикладывается к бутылке, делая пару больших глотков, морщась от невообразимой сладости и горечи одновременно. Пить этот биттер в чистом виде абсолютно невозможно, но Паку сейчас необходимо что-то, способное унять то нездоровое волнение, что внезапно завладело им после этого чертова пропущенного.       Нужно уметь отпускать. Места, вещи, людей. Об этом написана не одна сотня научных трудов, сняты десятки фильмов, спето несчетное количество песен, однако нигде нет универсального способа, как это сделать.        Пак всем сердцем хотел бы отпустить, но нет, никак не выходит. Может, и правда все дело в этой блядской надписи на ребрах?        Что, если сейчас просто взять нож и срезать ее нахрен, вместе с кожей и мясом? Это, наконец, избавит его от Мин Юнги?       Но у него не хватает смелости. Слабак…       С чувством отвращения к себе, Чимин прикладывается к бутылке, игнорируя рвотные позывы. Он пьёт обжигающую горькой сладостью жидкость, чтобы стало легче. Ну, или чтобы просто стошнило, отвлекая его от ненужных мыслей.        Сквозь дурноту Паку чудится, что кто-то дергает ручку входной двери. Он не реагирует, потому что никого не ждёт. Некого ждать.        Чимин закрывает глаза, на ощупь ставя бутылку на стол.        Кто-то стучит в его дверь, но Паку плевать. Его район нельзя даже с натяжкой назвать благополучным, и он привык, что номера квартир часто путают всякие пьяницы.        Стук становится настойчивей.        Чимин с раздражением открывает глаза, фокусируясь на пресловутой бутылке.       Обычно он просто ждёт, пока нарушитель его спокойствия свалит сам, но сегодня Пака просто подмывает ввязаться в драку. Насрать, что могут остаться синяки, кто вообще смотрит на кордебалет? Их имена и лица никто никогда не запоминает.        Раздражение, распаленное алкоголем, требует выхода, и Чимин, не видя причин сопротивляться, всецело отдаётся этому чувству.       Он распахивает дверь, собираясь одарить своего нежданного гостя отборной бранью, но грудь схватывает внезапным спазмом так, что он вдруг задыхается.        - Детка, - хриплое и насмешливое отправляет его в нокаут.        Мин Юнги. Спустя черт знает сколько времени. Снова.        Ярость накатывает новой волной, придавая Паку сил, и он с чувством чистого восторга бьет Мину прямо в челюсть, отчаянно желая услышать хруст костей.        Собственную руку обжигает болью, но это ничто по сравнению с почти оргазмическим удовлетворением. Это определено лучше алкоголя. Ему как будто стало легче.        - Привет, сладкий, - ядовито выплевывает он, потирая руку.        Сейчас нужно захлопнуть дверь, но Чимин не может отказать себе в удовольствии рассмотреть искажённое болью лицо во всех подробностях.       Как же он мечтал все это время врезать Юнги, словами не описать! Да так, чтоб кровь ручьём хлынула из разбитого носа.        - Что, полегчало? - все с той же издёвкой в голосе интересуется Юнги, потирая нижнюю челюсть, и Чимину хочется вцепиться ему в горло и душить до тех пор, пока глаза не вылезут из орбит.       - Не смей портить мне этот момент! - шипит он, отчего Мин скалится ещё сильней.       - Я тоже скучал, детка. Не думай…       Тут Пак не выдерживает и захлопывает дверь, хотя надо было ещё раз врезать напоследок.        - Вали туда, откуда пришёл! - кричит он через закрытую дверь, бессильно сползая вниз.       Какого хера это все еще так больно?!       - Ты не хочешь этого, Минни. Я знаю, и ты знаешь.       Чимин стукается затылком о дверь, потому что ебучий Мин прав!       Но это все равно ничего не меняет.       У него сохранились остатки самоуважения, и он не даст снова втоптать себя в грязь. Не Мин Юнги.        - Пошёл ты! Проваливай к тем, кто тебя ждёт и любит! Моя дверь для тебя закрыта.        - У меня сольник на Чамсиль. Хочу, чтобы ты был там с Nevermind. Только ты и я. Никого больше. Как раньше, помнишь?       Чимин закусывает губу до крови, чтобы не завыть. Нельзя быть таким жестоким, он не заслужил такого. Зачем Юнги так с ним?       - Просто уходи, - глухо и безумно устало произносит Чимин, прекрасно зная, что Мин никуда не уйдёт.        Не за этим он вдруг возник в его жизни. Не просто так отыскал его адрес.        Юнги, как все те чудовища из рассказов Лавкрафта, от которых не спастись, если они заметили тебя, вцепился в Чимина мертвой хваткой и не отпустит, пока не заберёт у него душу, оставив лишь пустую высохшую оболочку.       - Открой же, ЧимЧим, открой, - дьявольский шёпот звучит у Пака в голове, но он не собирается просто так сдаваться. Даже если исход известен, это не значит, что он не будет пытаться спастись.        Потому что пошёл Мин Юнги на хуй.        - Пусть это будет той единственной дверью, что теперь закрыта для тебя навсегда.       И насрать, что звучит до ужаса пафосно. Чимин хотел, чтобы эта гнида знала.        - Оу, малыш, ты бываешь таким жестоким временами. Хочешь довести меня до слез? - и это звучит настолько издевательски, что Пак сжимает кулаки до белых костяшек.       - Не представляешь даже! Хочу, чтобы ты захлебывался в смеси крови и слез. Хочу слышать, как трещат твои кости и лопается кожа. Чтобы потом ни один пластический хирург не смог заново собрать твою самодовольную рожу.        Чимина откровенно несёт. Ненависть застилает глаза кровавым саваном.       «Мне хотелось уничтожить что-то красивое», - говорил Рассказчик*, и Чимин всеми органами чувств ощущает то же самое. Только его «красивое» имеет имя.       - Ууу, смотрю, ты приобрёл пару новых фетишей. Занятно. Раньше ты любил только мою сперму.       Юнги сознательно давит на больное. Интуитивно чувствует бреши в защите Чимина и бьет точно, уничтожая его защиту.       Он не выдерживает, рывком вскакивая на ноги и распахивая дверь настежь.        - Ненавижу! - кричит Чимин ухмыляющемуся Юнги, пока тот с силой прижимает его к себе, касаясь пальцами той самой татуировки, что жжёт рёбра словно клеймо.       - Знаю, но это не всё, Ты все ещё мой, Пак Чимин. На тебе моя метка.       Тогда, смотря в лисьи глаза, убаюканный мерным жужжанием иглы в машинке и почти не чувствуя боли, он был счастлив.        Чимин ощущал, что живет в этот момент. Пусть даже они потратили почти все деньги на это тату, и им было даже не на что пожрать. Все равно было хорошо. Было только его и Юнги.        Сейчас можно выдумать миллион слезливых историй и даже поверить в них, но вот это шершавое, отдающее дешевым вином и острой лапшой их общее прошлое - самое ценное, что было в жизни Пака.        И от этого ещё больнее.        Потому что так было только для него. Потому что Юнги ушёл, оставив ему на память дыру в груди и надпись на рёбрах.       Прикосновения Юнги причиняют ему боль, пускай они осторожные и вкрадчивые.       - Ненавижу, - повторяет Пак зажмурившись, чувствуя долбанные слёзы, которые подступают к горлу истерическим всхлипом.        Юнги заталкивает его в квартиру, с наслаждением переступая ее порог, словно бы доказывая им обоим, что ему до сих пор есть место в жизни Чимина.        - Раздевайся, - приказывает Мин, и Чимина накрывает безысходность.       Он не хочет трахаться с Мин Юнги. Он вообще не хочет ни с кем.        В этом они с Тэхеном ужасно похожи. Оба сыты этим дерьмом по горло, хотя причины у них и различны. Чимин просто хочет сдохнуть. Ничего больше.        - Нет, Юнги, - безразлично говорит он, чем вызывает у Мина недоумение.       - Что такое, набиваешь себе цену? Брось, мы оба знаем, каким горячим ты умеешь быть, - Юнги в который раз прячет себя за своим таким крутым альтер эго, и Чимин чувствует безумную усталость, которая вмиг гасит весь его запал.       Не остается ничего, ни ненависти, ни ярости, ни даже любви. Одно сожаление.       - Мне похер, что ты знаешь. Я не хочу тебя, Юнги. Не хочу твой член или любую другую часть тела. Я хочу сдохнуть, и это мое перманентное состояние, - Пак говорит сухо, голос шелестит, словно хрупкие опавшие листья.        Всему бывает предел, даже страданиям. Он просто не может больше.       - Не верю! Такое не проходит, - маска даёт трещину, сквозь которую Чимин видит некогда любимое лицо. Кто знал, что от этого станет еще больнее? Он привык к боли, сросся с ней и уже не помнит, было ли иначе.        Хотя нет, помнит. Наверное, поэтому все ещё не вскрылся…       - Проходит все, Юнги. Обрастает корками, переставая кровоточить. Ты - моя болезнь, пагубная зависимость. Я не отрицаю ее, давно принял, но больше никогда в жизни не дам ей управлять собой. Ты не сможешь сделать это со мной снова. У меня дыра в груди. Мне больше нечего тебе дать.       Эта правда настолько отдаёт горечью, что хочется запить ее чем-то. Возможно даже тем же блядским аперолем, оставленным Тэхеном. Захлебнуться этой тошнотворной сладостью, чтобы уже точно не спасли.       - Минни…       Давно забытое нежное прозвище, произнесенное когда-то родным голосом. Как привет из тех счастливых дней, в которых ты наивно полагал, что люди действительно были созданы парами.       - Нет, Минни нет. Он умер здесь, в ожидании того, что ты вернёшься за ним. Остался только я.       Просто ничего уже не вернуть, как ни пытайся. Даже если безумно хочется. Потому что ты уже не можешь. Чимин пуст внутри, выгорел дотла. Его выжгла обреченная ядовитая любовь, что отравила их обоих.         - Я не мог, ты же знаешь. Я и сейчас здесь, потому что если б не пришёл, то просто сдох, - и Чимин видит того Юнги, которого видел только он, словно они вдруг вернулись в то их общее прошлое. Будто и не было всего, что разлучило их навсегда.       Только это обман, и Чимин не собирается снова наступать на те же грабли. Не теперь. Может, приди Юнги пару месяцев назад… Но сейчас - нет. Теперь уже никогда. То, что имеет начало, имеет и конец.        - Не имеет значения, Юни. Просто поздно, - он улыбается Мину больной поломанной улыбкой человека, который потерял в жизни что-то очень важное, что переломало его, превратив сердце в кровавое месиво.       - Я все еще…       Нет. Не допустить этих слов. Никогда больше.       - Тогда уходи. И забудь. Навсегда.       Юнги отшатывается от него, словно от прокаженного. Раньше Чимин думал, что ему станет легче от страданий Мина, но почему-то не стало.       Боль не проходит от чужой боли, как бы ни хотелось. Просто теперь их снова связывает общее чувство, которое разделяет еще сильней.       В тот момент, когда Чимин больше не хочет причинять Юнги страданий, ранит его сильнее всего.       Разбитое счастье не склеить. Их не вернуть. Чимин все еще любит его, и, наверное, будет любить всегда, но у них нет будущего, лишь прошлое.       - Расскажи людям нашу историю. Как мы думали, что летаем, но на самом деле просто катались на качелях.       Чимин внимательно смотрит на Юнги, который стоит на его пороге, стараясь запомнить того в мельчайших подробностях. Он знает, что эта встреча – последняя. Незачем ждать и лелеять призрачную надежду, скрываясь от всех, даже от себя самого.       Каждая история имеет свой финал, каким бы он ни был: грустным или счастливым. Для того, чтобы началось что-то новое, что-то должно закончиться.        Именно сейчас к Чимину приходит осознание этой простой истины. Просто тот Юни и тот Минни остались где-то в середине его жаркого двадцать первого лета. Сейчас ему двадцать три, и он уже никогда не вернет себе ту невыносимую легкость, где жизнь казалась увлекательным приключением, а любовь - универсальным ответом на все вопросы.       Чимин подходит к Юнги, беря его лицо в ладони, и целует, прощаясь с единственным человеком, которого он любил. Оба задыхаются от касания губ. Потому что Юнги чувствует то же самое. Потому что один вдох на двоих – это в последний раз.        Он резко разрывает поцелуй и уходит в чем был, оставляя Юнги смотреть ему вслед. Чимин не берет с собой ничего, даже ключи, словно пытается отряхнуть с себя пепел их общих крыльев, который укрыл его убогую квартирку словно саваном. Никому из них уже не полететь. Никогда.       На автомате он ловит такси, и называет единственный адрес, который знает наизусть. Дальнейшие события сливаются для него в одно мутное пятно, которое будто бы проходит сквозь него.       Чимин набирает код от двери, проходя к нужному лифту, на ходу кивая консьержу и двум охранникам. Здесь его все знают, потому что он единственный, кто может приходить к владельцу квартиры № 302 без предупреждения.       - Расплатитесь с таксистом, пожалуйста, - просит Чимин, кое-как натянув на себя вежливую улыбку.       - Конечно, - ему не задают вопросов. Это не в первый раз.       Он заходит в нужный ему лифт и нажимает код разблокировки. Загорается зеленый датчик, и кабина трогается с места.       Тэхен не удивлен его визиту. Впрочем, как и всегда. Он встречает его с бокалом вина и понимающей усталостью на лице.       - Он?       - Да.       Тэ достаточно одного взгляда, чтобы все понять. Ким настолько хорошо знает, что такое боль, что умеет различать все ее оттенки.       Взгляд Чимина невольно задерживается на наглухо закрытом халате с длинными рукавами. Он скрывает собой секрет, который Тэхен тщательно оберегает от чужих глаз.       - Слишком поздно, - качает головой он, делая глоток.       Чимин ничего ему не отвечает, потому что все и так понятно. В этой паре фраз больше смысла, чем в длинном слезливом разговоре по душам. Потому что нахуй разговоры и слезы тоже.       За свою жизнь они слышали достаточно пустых слов, обозначающих важные вещи. Вот только слова без действий лишь яркие обертки, за которыми ничего нет.       Тэхен ненавидит еще сильнее Чимина, он слышал их в разы чаще. Можно сказать, что вся его жизнь состоит из этих пустышек.       Иногда ненависть жжет изнутри настолько сильно, что ее нужно выпустить наружу тонкими красными струйками, стекающими из очередных порезов.       Именно поэтому Ким Тэхен никогда не снимается в одежде, которая открывает хоть что-то помимо его лица и кистей рук. Его тело испещрено следами отвращения, вины и гнева, которые терзают Тэ почти всю его жизнь.       Красота – проклятье. Тэхен был отмечен им, и всю жизнь пытается избавиться от его печати. Он как будто притягивал к себе чужие пороки. Похоть и зависть – постоянные спутники Ким Тэхена.       Ему шептали слова любви, пользуясь телом, и он потерял веру в любовь. Его боготворили, держа нож за спиной, вонзая в спину каждый раз, лишь стоило отвернуться.       Все, что было настоящего в жизни Тэхена – боль. Честная, никогда не покидающая, исцеляющая. Тэ ценил ее за это. Она всегда с тобой, даже если ты забываешь о ней на какой-то миг.       Да, можно приглушить ее призрачным счастьем, прикрыв обнаженные раны повязкой, но всегда найдется тот, кто сорвет бинты с особой жестокостью, и боль вернется, еще сильней, чем была.       Тэхен знает это точно. Потому что так всегда было. Поэтому он так плотно сидит на кокаине. Люди регулярно употребляют не из-за удовольствия, а из-за боли, которую могут удовлетворить только наркотики.       Четыре рехаба не дали никаких результатов. Он всегда возвращался в ту точку, откуда начинал.       Тэхен всегда был слабым, никчёмным, безвольным. Иначе не позволил бы сделать с собой все эти вещи.       Он снова чувствует это липкое отвратительное на своей коже, и шрамы начинают нестерпимо зудеть, так что Тэхен впивается пальцами в полы халата. Грудь сдавливает очередным приступом, который вот-вот сведет тело судорогой.       Теплые руки обнимают Тэ со спины. Чимин прижимает его к себе, утыкаясь лбом между лопаток. Он все знает. Они молчат. Оба просто ждут, когда Тэхена отпустит.       - Сколько? – спрашивает Минни, когда чувствует, как тело в его руках постепенно расслабляется.       - Три недели, - отвечает Тэхен осипшим голосом.       Он снова пытается слезть. Не потому, что реально хочет бросить, а для того, чтобы больше ни в чем не зависеть от Чона.        Плевать, что все попытки обречены на провал, он должен попытаться. Тэхен ненавидит Чон Чонгука, и эта ненависть дает ему сил держаться.       Тот вцепился в него мертвой хваткой, никак не желая отпускать. Все, подобные ему, уходили рано или поздно, но не Чон.       Тэхен не понимал, зачем ему это нужно. Возможно, Чонгук просто был чертовым садистом, которому нравилось мучать его.       Они познакомились примерно полгода назад на очередной тусовке. Тогда все гудели о переделе власти в преступных кругах. Триаду перестал устраивать их ставленник в Сеуле. Полиция конфисковала крупную партию кокаина, которая оценивалась почти в миллиард долларов. Это стало последней каплей. Кван Джиен пошел на корм рыбам, а на его место пришел молодой и дерзкий Чон Чонгук.       Он сразу взялся за дело, и наркоторговля на обратной стороне яркого безопасного Сеула расцвела с новой силой.       Тэхен плотно сидел, и все знали, что он был любителем пудры. Он - известная модель, имеющая с десяток контрактов с разными брендами люкс-сегмента, и все двери для него были открыты.       Ему несказанно повезло с покровителем. Ким Намджун не требовал ничего, кроме явной благосклонности Тэхена и присутствия на всех нужных ему мероприятиях. Взамен Тэ получил главное – неприкосновенность.       Так было до того, как появился Чон Чонгук. Тому было откровенно наплевать на сложившиеся авторитеты, и он в грош не ставил чужие правила.       Тэхен искренне не понимал, что ему было от него нужно. Сначала полагал, что это азарт. Такие, как Чон, обожают добиваться недоступного. Но теперь? У него не было иного объяснения, кроме желания сделать больно.       Чон внес его в черный список, и теперь тот, кто осмелился бы продать ему хоть что-либо, мог сразу вешать себе мишень на лоб.       Он хотел, чтобы Тэ просил его. Знал, что тот не продержится долго, и просто ждал. Тэхен пытался. Честно. Но каждый раз демоны оказывались сильнее, и он приходил к Чонгуку. Просить.       Это было так унизительно, что Тэ даже находил в этом прелесть.       Он всегда слышал от Чонгука одну фразу:       - Раздевайся.       В первый раз он пришел в ярость, и зло выплюнул прямо в самодовольное лицо:       - Пошел на хуй.       Но зависимость оказалась сильнее. Она пересилила стыд и страх, что его тело можно будет рассмотреть. Тэ всегда выключал свет, когда позволял чужим рукам марать своими прикосновениями кожу.       В тот вечер Чонгук не притронулся к нему даже пальцем, лишь внимательно смотрел, изучая каждый шрам.       Он чувствовал стыд и беспомощность под взглядом чёрных глаз. Хотелось плакать от бессилия, и он поклялся, что ни за что в жизни не простит это Чонгуку.       - Больше не смей этого делать. Я запомнил их все. Если увижу хоть один новый, то оставлю подыхать от ломки, - сказал Чон равнодушным тоном, и бросив на пол заветный пакетик, ушел.       Тэ чувствовал себя втоптанным в грязь. Все наркоманы проходят через это, но ему еще не было все равно. Поэтому он, собрав всю волю в кулак, высыпал такой манящий порошок на пол, помочившись сверху. Просто, чтобы Чон знал, что с ним так нельзя.       Вернувшись домой, он решил перебить одну свою зависимость другой. Проходясь лезвием по старым шрамам, Тэхен чувствовал то самое удовольствие, которое может прийти только с болью. Кожа расходится в стороны под натиском металла, открывая ярко-красную сердцевину – это так красиво. Жгучее, заполняющее тебя всего чувство – почти оргазм. Боль была его первым наркотиком, с которого Тэхен уж точно никогда не сможет слезть. Не в этой жизни.       Чонгук оценил его перфоманс, однако радость от триумфа была недолгой. Он вновь пришел и вновь разделся ради дозы. Люди побеждают только в кино, в жизни, увы, все иначе.       А потом все покатилось по накатанной. Сейчас он в очередной раз пытается избавиться от зависимости. Причем Тэхен теперь уже не скажет точно, от чего эта зависимость: от Чона или кокаина.       Чимин хорошо понимает. Потому что он тоже зависим, и боль – его привычное состояние. Их свели вместе самые херовые для дружбы вещи, но именно поэтому их связь была так сильна. Когда ты смеешься, с тобой смеется весь мир, но плачешь ты всегда в одиночестве. Они оба были одни, и именно это притянуло их друг к другу.       Минни знал о нем все, словно личный духовник, которому можно сказать все, даже самое отвратительное и неприглядное. Он не говорил, что понимает, не пытался утешить, не убеждал, что все пройдет. Просто разделил с ним невыносимый груз воспоминаний, и это было самым ценным для Тэхена.       Чимин не сказал никому ни слова о том, что узнал. Не воспользовался в своих целях, не угрожал, что расскажет кому-то. Он молчал даже, когда его зажали головорезы Чон Чонгука и сломали ему три ребра, в попытке узнать об их с Тэхеном отношениях.       У него никогда не было друзей. Тэ всегда был один. Он был создан для другого. По крайней мере, так ему всегда говорили. Дружба – это не про него. С такими не дружат.       Чимин был другой, не такой, как он, Тэхен чувствовал. Он был словно потухшая лампада. Ты знаешь, что она когда-то излучала тепло и свет, но теперь им на смену пришла пустота. И все-таки этот тёплый свет был, и люди тянулись к нему.       Просто Минни сломали, забрав искру того мистического огня, который горел у него внутри. И теперь они с Тэ стали хоть немного похожи. Будь Чимин целым, они никогда бы не смогли подружиться. Рядом с такими Тэхен чувствовал себя особенно грязным.       Чимин садится на ковер в гостиной, а Тэхен кладет голову ему на колени. У него в руках бутылка джина, которую они пьют по очереди.       - Я ждал, а теперь больше нечего. Надеялся на что-то, как дурак. Я не знаю, что делать дальше. Нет смысла, - Чимин жмурится от саднящего ощущения в горле, постепенно перекидывающегося куда-то в центр груди. Джин обжигает внутренности, хотя бы на несколько секунд заглушая душевную боль.       - Я хреновый советчик, Минни. Сам не знаю, почему все еще жив. Наверное, я просто трус, и не могу решиться закончить это дерьмо, - он забирает бутылку, делая глоток.       - Даже думать не смей. Это наше общее дерьмо! – Чимин тянет его за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза.       Тэхен улыбается уголками губ, видя отголоски того самого огонька в глазах своего друга. Иногда эти угли еще вспыхивают, вытягивая их обоих из темной пучины.       Мин Юнги погубил тот свет, что когда-то вытащил и его, а когда понял, что тьма сгущается снова, вернулся к своей путеводной звезде, а нашел лишь пустоту. Для него это, несомненно, тоже стало ударом.       Тэхен видел его, и не раз. Мин был глубоко несчастлив, хотя имел все. Тэ испытывал злорадство, смешанное с постыдной благодарностью. Ведь у него бы не было Минни, если б Юнги не струсил. Тэхен знал, что это неправильно, но он не мог думать иначе. Именно поэтому он такой мерзкий, и все те, кто говорил, что он не заслуживал дружбы, были правы.       Грубые, марающие прикосновения, лишенные даже капли нежности. Метки по всему телу, складывающиеся в уродливый узор позора. Насмешливое «шлюха», доносящееся откуда-то сзади, когда тело накрывает приступом отвращения и вины от ощущения теплой жидкости внутри.       Вот это то, чего он заслуживает, Тэхен знает. Он для этого. Не для долгих прогулок в парке, с несмелыми касаниями рук, не для легких поцелуев в висок с утра, когда еще не до конца проснулся, не для представления родителям на семейном ужине.       Его удел - зажатый рот в темной кладовке, и отвратительное дыхание над ухом, от которого тянет блевать. А потом в школьном туалете, на стоянке перед супермаркетом, в старой заброшенной многоэтажке, где после всего тебя выворачивает своим завтраком и чужой спермой на облупившийся пол.       Ну а еще лицемерное: «Ты так изменился. Многого достиг. Мы гордимся тобой».       Тэхен действительно грязный. Ничем не лучше Чон Чонгука. Они подобные. Мерзавцы. Ублюдки. Убийцы...       Тэ все это знает, и не жалеет. Он, не задумываясь, сделал бы это снова, даже несмотря на то, что боль так и не прошла, а легче не стало. Этот ублюдок и его дружки получили то, что заслужили. Они забрали у него его жизнь, Тэхен просто оплатил им тем же.       Да, он бежит от того себя, пытаясь забыться в теплых объятиях Пак Чимина, но от правды не спрятаться. У его правды лицо Чон Чонгука. Потому что он знает все, даже ничего не зная. Просто чувствует все его грехи кожей, потому что сам точно такой же. И сейчас Тэ пытается слезть вовсе не с кокаина. Не только с него...       Ему хорошо и плохо рядом с Минни. Вне зависимости, что случилось с ним, Тэхен никогда не будет его заслуживать. Их объединила боль, с которой Тэхен водил дружбу с ранних лет, и которую Чимин никак не может принять. Все еще. Поэтому он каждый раз приходит, а Тэхен ждет.        С Чоном все иначе. Тэхен не ждет, но он всегда приходит, словно очередной срыв. Тэхен ненавидит его, и эта ненависть настолько сильна, что в его извращенном внутреннем мире вполне может сойти за любовь.       Их связывают вместе самые неправильные вещи на свете. Тэхен ощущает сладковатый запах гниения, стоит им оказаться рядом. Потому что их души разлагаются, пусть это и скрывают красивые тела. Чонгук прекрасен снаружи. Может, даже идеален. Тэ видел каждую мышцу на его теле, знает на память узоры всех тату. Но он знает, что не это главное.       От его прикосновений к коже все старые шрамы вновь оживают, превращая тело в одну сплошную кровоточащую рану, и от этого так плохо, что хорошо. Тэхен ощущает боль вместо нестерпимого зуда и стонет от удовольствия. Пальцы Чона – лезвия, которые выпускают его гниль наружу.       Они оба прокляты. Оба грешны. Чонгуку это нравится, а ему – нет. Он хочет в мир Пак Чимина.       - Но я любил его, - тихое, едва уловимое, но такое болезненное, возвращает Тэ из лабиринтов сознания обратно в его гостиную.       - Я знаю, - все, что может выдавить из себя Тэхен.       Даже Пак Чимин никогда не смог бы полюбить такого, как он. Тэ хотел бы, безумно, до дрожи. Быть самым важным человеком в его жизни. Он бы отдал все. Чтобы Чимин просто любил, как своего брата или сына, каким бы отвратительным он ни был.       Но нет. Не судьба. Не для него. Тэхен чувствует приступ удушья, как будто вся гниль, что скопилась у него внутри, вот-вот выйдет наружу, перепачкав светлого Минни.       Едва дождавшись, пока Чимин заснет, он вылетает из квартиры. Все тело зудит так, что хочется содрать с себя кожу. Ему нужна доза.       Тэхен уверен, что Чон всегда примет его вне зависимости от того, чем был занят. Это - аксиома, которую знали все. Наверное, точного ответа на вопрос «почему?» не было и у самого Чонгука. Впрочем, он ему и не нужен был. Достаточно того, что Чон просто так хотел.       Два амбала открывают перед ним двери, склоняя головы. Тэхену это кажется забавным, ведь он всего лишь очередная шлюха их хозяина. Интересно, скольким, подобным ему, им приходится выказывать уважение? Они ненавидят его за это. Тэ бы ненавидел.       Чонгук сидит в кресле в позе победителя. Ему уже давно сообщили о его приходе, и Чон даже не пытается скрыть торжествующей улыбки.       Тэхен кривит рот от жуткого разочарования в себе.       - Никого не впускать… и не выпускать без команды, - произносит Чон, и Тэ чувствует, как за его спиной захлопывается капкан дверей.       Чон тянется к ящику стола, где всегда есть с десяток порций первоклассного кокаина, но вдруг замирает. Словно какое-то чутье подсказывает ему, что сегодня Тэхену нужно что-то другое.       Чонгук смотрит внимательно, слишком серьезно и изучающе. На его немой вопрос Тэхен отрицательно качает головой.       Вдруг по лицу Чона пробегает тень, и он резко встает, в три шага оказываясь вплотную к Тэ.       - Ты снова делал это?!       Тэхен не отвечает, лишь скалится широкой безумной улыбкой. Чонгук в бешенстве начинает срывать с него одежду. Тэ прикрывает глаза, с наслаждением слушая, как трещат швы и разлетаются пуговицы.       Чон не церемонится, в его движениях нет ни капли нежности. Грубые пальцы больно впиваются в кожу, заставляя вывернуть руки, проходятся по спине, спускаются по ногам. Наверняка останутся синяки, и Тэхен позволяет себе довольный выдох. Становится немного легче.       Не найдя ни одного нового шрама, Чон встряхивает его за плечи, заставляя посмотреть в глаза. Тэхен поднимает взгляд, и что-то отчетливо щелкает, отчего внезапные слезы подступают к горлу.       В Чоне слишком много отчаяния для того, кому плевать. Он больше не пытается скрыть свои эмоции за мерзкой усмешкой, которая делает его красивое лицо почти уродливым. Тэхен ощущает, как деревенеет тело, и шрамы снова начинают нестерпимо чесаться.       - Зачем ты..? – это все, на что его хватает, потому что горло душит спазм.       Чонгук молчит. Дышит часто-часто, словно сам находится на грани, и в этой тишине больше смысла, чем во всех тех словах, что Тэхен слышал за всю свою жизнь.       Он никогда не замечал или не хотел замечать. Приходил за дозой, не думая больше ни о чем, упиваясь жалостью к себе. Неужели он был настолько слеп, что просто не увидел боль, тщательно скрытую за слоями показного равнодушия?       Тэ впервые чувствует, что важен кому-то настолько сильно. И неважно, почему, нахер причины. Он не понимал Чона, он не понимает его сейчас, и наверное, никогда не поймет. Потому что нормальному не будет нужен такой, как он. Никогда. Ведь Чонгук знает все. Не может не знать.       Он стоит перед Чоном в одном белье, чувствуя, как тот сейчас прикасается к его обожжённой исковерканной душе. Чонгук видит его настоящего, его уродство, несовершенство, и даже не пытается уйти.       Наоборот, притягивает к себе и обнимает с такой силой, что Тэ кажется, он слышит хруст собственных костей.       – Ненавижу… ненавижу, что не могу без тебя… - и Тэхен не может сдержать всхлипа.       Потому что это – настоящее. Не «Я люблю тебя больше всего на свете» или «Ты – самое лучшее, что есть в моей жизни», а вот это - отчаянное, некрасивое, больное…       - Если отпустишь, я разобьюсь, - шепчет Тэ, ощущая, как по лицу катятся предательские слезы. Он зарекся больше не плакать, что бы ни случилось, и вот Чон Чонгук пробил его щиты одним взглядом.       - Никогда, - слышит Тэхен, и тут чужие обветренные губы накрывают его, осторожно, но настойчиво.       Впервые он не чувствует отвращения, которое каждый раз накрывало его, стоило только почувствовать у себя во рту чужой язык. Тэхен ненавидел целоваться, чувствуя себя особенно грязным после. Но сейчас почему-то иначе.       Он все еще не чувствует никакой эйфории, но становится легче дышать. Словно теперь у них и правда одно дыхание на двоих.       Он неправильный, Чонгук тоже. Вместе они неправильны вдвойне, но от осознания этого почему-то становится хорошо. Потому что нет страха испачкать, сломать что-то красивое, светлое.       Может, так и должно быть? Ведь им обоим уже не спастись, так стоит ли жалеть о том, что никогда не случится? Темнота должна существовать, чтобы такие, как Чимин, сияли особенно ярко. Не всем суждено быть светом, и от судьбы не убежишь.       Тэхену просто нужен кто-то рядом. Его. Кто примет и останется, несмотря на все то, что он сделал. Пусть не благородный рыцарь в сияющих доспехах, а кровавый палач, загубивший не один десяток душ. Наплевать. Лишь бы смотрел вот так, в самую душу, и не отворачивался. Никогда.       Люди одиноки, потому что вместо мостов строят стены. Потому что так проще. Когда ты один, никто не ударит исподтишка, вонзив в живое сердце ржавый прут. Но никто не придет на помощь, когда монстры, что живут где-то в глубине твоего сумрачного, покрытого пеплом, мира, рвут тебя на части.       Чонгук не панацея, Тэхен не обольщается, но сейчас он – единственное лекарство от его недугов. Потому что прикосновения шершавых пальцев впервые не вызывают у него желания бежать, а ощущение чужого дыхания на коже – дрожь.       Он не хочет секса, не хотел никогда, но тепло чужого тела вдруг дарит давно забытое ощущение правильности происходящего. Как будто бы стать с кем-то единым - это действительно важно. Тэхен вдруг вспоминает Чимина, и думает, что у них с Юнги было что-то подобное.       Чон мягко опускает его на ковер, и снова смотрит в глаза, будто бы не может поверить, что в этот раз Тэхен действительно здесь. Сколько раз они занимались этим? Тэхен не может вспомнить. Мозг привык отключаться в такие моменты, ограждая его от новой порции боли. Потому что это всегда было грязно, бездушно, безэмоционально.       Но сейчас все будет иначе. Не так, как во всех этих сопливых фильмах про любовь, с романтичной музыкой и театральными паузами. Тэ хочет по-настоящему. Без показной нежности и надуманной прелюдии. Потому что он устал быть один, и отчаянно нуждается в том, кому не все равно. Хотя бы чуть-чуть.       Чонгук не церемонится с ним, но его движения пропитаны какой-то грубоватой заботой, которую трудно выразить, потому что это непривычно и ново. Они оба словно маленькие дети, не знающие, как и что правильно.       Чон прикасается к шрамам на теле, целуя каждый по очереди, и Тэхен воет от раздирающего чувства внутри. Это не боль, скорее наоборот, но это что-то такое же нестерпимое и всеобъемлющее. Он наконец разрешает себе быть слабым, раскрывая хрупкую душу, не боясь очередного предательства.       - Я найду тебя, где бы ты ни был. Даже не пытайся. Ты считаешь, что тебе никто не поможет, чертов эгоист, но я не дам тебе уйти. Никогда, - от этих слов Тэхен сильнее впивается ногтями в чужую спину, слыша сдавленное шипение.       Чонгук пытался помочь ему. Запретил резать себя и оградил от наркоты, насколько мог. Он знал, что Тэхен не слезет совсем. Потому что четыре рехаба недостаточно, если у тебя нет мотивации. Чон ничего не знал о любви, зато о ненависти – хоть отбавляй, и был уверен, что порой именно она одна способна заставить человека совершить то, что он никогда бы не сделал.       Если кто-нибудь спросит, почему именно Ким Тэхен, он скажет, что это точно не из-за красивого лица или стройного гибкого тела, не из-за известности или собственного эго. Все дело в глазах. Потому что стоило один раз встретиться взглядами, и он разбился вдребезги в этом темном океане беспросветной печали.       Чонгук никогда не был сентиментальным. Он не был добрым и человечным, никогда никого не жалел и не щадил. Но даже в жизни такого, как он, вдруг возник тот, без которого невозможно.       Он всегда принимал все, не прячась, поэтому не сделал ни единой попытки избавиться от своих чувств. Потому что это – его. Любовь? Чон не знает, он никогда не любил. Просто не может без этого странного, изломанного человека, и это причиняет боль. Постоянно. 24 на 7.       И вот сейчас он прикасается к искалеченному телу, наконец, чувствуя его душу, боль утихает, и внутри наступает долгожданный штиль.       Тэхен больше не убегает от него, и океан его глаз полон жизни. Ему плохо, но Чонгук готов разделить с ним страдания и разорвать в клочья любого, кто посмеет хотя бы в мыслях причинить ему вред.       Это не делает его хорошим человеком, Чону по-прежнему наплевать на остальных, и он готов добиваться своего любыми методами. Просто теперь он не будет один. Никогда. Потому что Тэхен пришел к нему сам, и в его молчании был тот ответ, которого Чонгук так ждал.       Чонгук целует родинку на кончике носа, ощущая в теле восторг, который не вызывали в нем самые умелые шлюхи.       Они близки впервые, хотя спали не один десяток раз. Тэхен с ним, смотрит ему в глаза, тихо стонет, чуть прикусывая губу. И это самое чистое и светлое, что происходило с Чонгуком в его полной дерьма жизни.       Чон не знает, стоит ли заходить дальше. Сейчас ему вполне достаточно и этого, но Тэхен как будто читает его мысли, отвечая на вопрос:       - Я хочу.       Смазка, хранящаяся в одном из ящиков стола, почему-то вдруг кажется Чону чем-то грязным, связанным с той его жизнью, где шлюхи, убийства и наркотики. И пускай Тэхен знает его не хуже Чонгука, пусть это и его мир, но это чудовищная ошибка, виновные в которой справедливо кормят червей.       Тэхен запрокидывает голову назад, чуть разводя ноги, и в этом жесте столько доверия, что сердце в груди грозит переломать ребра.       Чонгуку становится тошно от себя, за то, что брал без согласия, пользуясь чужой слабостью и уязвимостью. Ему хочется просить прощения, но он не умеет, да и вряд ли Тэхен сможет простить.       Что с того, что он хотел другого, просто не знал и не умел иначе. Он и сейчас не знает абсолютно ничего, кроме того, что без Тэхена нет жизни.       Почувствовав, как в его тело проникают чужие пальцы, Тэ морщится. Наверное, он никогда не поймет, в чем тут прелесть, но сейчас ему почему-то хочется. Ведь должно быть иначе.       Чонгук растягивает его тщательно, и Тэ знает, что это не для того, чтобы ему было удобно трахать его, а потому что Чону не все равно. И это чувство нужности дарит наслаждение, желание ощутить больше.       Он не знает, что такое хотеть кого-то в физическом смысле, когда-то давно его лишили таких желаний, но Тэхен хочет стать еще ближе, ощутить настоящее единение с тем, кому он нужен.       Поэтому он скрещивает ноги у Чона на пояснице, прижимаясь ближе.       То, что сейчас происходит между ними, нельзя назвать сексом. Слишком банально и избито. Это не череда поступательных движений в ожидании разрядки, после которой в голове образовывается пустота. Это не занятие любовью, когда ты хочешь насладиться чужим телом, испытывая от этого удовольствие.       От каждого прикосновения кожи к коже, в каждом рваном выдохе, движении ресниц, их души становятся ближе, говоря друг с другом на самом древнейшем языке.       Тэхен скользит ладонью по идеальному рельефу груди, прогибаясь от каждого нового толчка. Ему правильно, и от этого хорошо.       Чон покрывает его лицо беспорядочными поцелуями, двигаясь размерено и плавно. Они никуда не спешат - когда сердце говорит с сердцем, торопиться некуда.       У Чонгука солоноватая на вкус кожа, а от тела исходит безумный аромат, где смешались кровь, солнце и что-то цитрусовое. У Тэ кружится голова. Внизу живота странно тянет, и это не то, чтобы приятно, но как-то совсем по-новому, отчего он чувствует какой-то детский восторг.       На члене смыкаются длинные шершавые пальцы, и впервые это не вызывает приступ отвращения. С губ срывается тихий стон, такой важный для другого человека, который смотрит не отрываясь, чтобы не упустить ни одной эмоции.       Тэхен чувствует, как где-то в районе пупка зарождается огонек, постепенно разгораясь все сильнее и сильнее. Дыхание учащается, и хочется еще, и еще.       Он подается вперед, цепляясь за сильные плечи в немой просьбе, и Чонгук ускоряет темп, читая его тело. Пальцы ног сводит от напряжения, Тэхену хочется хныкать, настолько хочется, чтобы это странное приторно-раздражающее ощущение наконец-то отпустило его.       Чон немного меняет их позу, наваливаясь на него всем телом, кладя одну ногу себе на плечо.       Тэхен охает, задерживая дыхание. С ним происходит что-то странное, словно внутри у него тугая пружина, которая вот-вот лопнет.       А потом его вдруг оглушает. Мир на секунду взрывается сверхновой, лишая его физической оболочки, а затем резко возвращая в реальность, где он чувствует мягкий ворс ковра.       Он как будто бы умер на мгновение, вернувшись другим человеком, у которого еще есть шанс.       Чонгук переплетает их пальцы, сжимая его ладонь, не сильно, но уверенно. Тэхен не хочет говорить сейчас ни о чем. В голове приятно пусто, и ему нравится это ощущение.       Исцелились ли его раны? Едва ли. Но Тэ, вполне возможно, нашел лекарство, которое способно унять ставшую такой привычной боль.       У него теплые руки, шрам на левой щеке и аромат крови, солнца и апельсинов…