Сердце по акции «Разбей и получи бесплатно»

Последний день лета выдался пасмурным ─ хуже не придумаешь. Глубокая ночь. На дорогах мелькают редкие машины, что режут глаза, уже привыкшие к тьме. Дождевые капли стремительно усеивают поверхность пыльного петербургского асфальта. Из окна сероэтажной коммуналки в центре города выглядывает грустное лицо с тоскливым взглядом вникуда. Причина его грусти понятна и ясна как три рубля ─ начинается учеба. Совсем скоро шумная и неуютная консерватория вновь придет в действие, станет заполнена и забита студентами с угрюмыми, невыспавшимися лицами и сереневыми кругами под глазами. Небо плачет. Нет, небо уже даже рыдает ─ количество и объем ка́пель стремительно увеличивается, старательно отбарабанивая по серым крышам некую витиеватую мелодию из азбуки морзе. Вару вторую неделю рьяно избегает пересечения с хозяйкой квартиры ─ денег на еженедельную оплату наскребсти никак не получается. Насколько дешевые дошираки он бы не ел и как долго не растягивал бы огрызки листьев блокнота, Петербург не щадит никого. Естественный отбор проходит медленно и размеренно. И Вару сильно сомневается, что он его пройдет, не вернувшись в родительскую квартиру в своем чертовом Томске. Жестянки какао, немного сумеречные, на маленькой захламленной полочке поблескивают злыми железными глазками в темноте. Острый, жесткий угол холодильника сверкает где-то вдалеке. Рядом стоят пакеты с хлипкими ручками, в которых ровно громоздятся самые дешевые, твердые будто камень булочки, пара бутылок воды и большая кучка бич-пакетов. В углу обшарпанной стены стоит огромная, блестящая, обклеенная различными стикерами гитара, на которую Вару пару лет назад до поступления в консерваторию отвалил все свои накопленные деньги. «Зато качественная и хорошая», ─ легко отмахивался он от злых маминых взглядов, которые были посланы ему с не меньшей ненавистью после возвращения домой с новой покупкой. В общем-то, на свое житье Вару не жаловался ─ Петербург… он такой. Жадно сжирает всю стипендию за один день. Зато ему удалось с блестящей быстротой поступить на бюджет. И это, наверное, единственный плюс его жизни здесь. Тишину словно стальными клинками пронзает незатейливая мелодия. Вару, не глядя на контакт, поднимает трубку моментально ─ игнорировать и не отвечать он очень не любит. Какой же до боли знакомый сломавшийся голос с едва слышной хрипотцой. ─ Привет. ─ Вару вздрагивает от неожиданности, морщится и со всей злобой трет переносицу. Как он нашел его номер? ─ Слушай, я… ─ Слушай, иди-ка ты нахуй. Я думал, мы уже давно все решили. ─ тишина, нарушаемая лишь грустно потрескивающим время от времени телефоном. Вару закусывает губу и чувствует на языке приторную кровь, будто он лижет железную батарейку. ─ Хватит мне названивать. Ты как мой номер нашел? ─ Это неважно. Нам нужно встретиться. Прямо сейчас. У Галереи через десять минут. ─ Вару в спешке и злобе сбрасывает трубку и ерошит непослушные кудри, глубоко вздыхая и бессильно прикрывая уставшие от вечного напряжения глаза. Кто бы ему напомнил, сколько раз они уже так встречались и приходили к одному и тому же выводу? Несмотря на внезапно заполонившуюся мыслями тяжелую голову и усталый мозг без трех суток сна, Вару спешно бреется, случайно порезав подбородок, наспех клеит пластырь, кое-как расчесывает непослушные зеленые кудри, немного растрепав свое обыкновенное ежедневное гнездо, набрасывает на дрожащие от волнения плечи черное пальто с катышками на локтях, выходит в парадную с темной зеленой облупившейся краской и вновь вздрагивает ─ всего тридцать первое августа, еще даже не осень, а холод ночей пробирает до самых костей. Вару в спешке сбегает по грязным, немытым ступенькам перепрыгивая их по две, временами соскальзывая и едва ли не падая кутается в шерстяной воротник пальто, вдыхая запах собственного одеколона. Он засовывает руки в карманы и ежится. Галерея прямо через дорогу ─ отчетливо видно из окна. Проходить по пешеходному переходу надобности нет, ибо машины вдруг где-то потерялись, растворились по дороге в океане своей бессмысленности, утопли во влажном тумане. Заледенелые уличные искры щекочут красный нос и липнут к щекам. Холодный дождь на улице льет будто из ведра, обрушиваясь на взъерошенную голову и не вызывая ничего, кроме поминутных вздрагиваний от холода и раздражения, ибо ни шапки, ни зонта у Вару нет. Улетел где-то в середине сентября от внезапного сильного порыва ветра. С тех самых пор Вару его больше не видел… Перейдя дорогу на рьяно пиликающий красный, Вару видит до боли знакомое будто с рождения лицо и про себя подмечает ставшую весьма и весьма неприятной для него черту ─ он никогда не опаздывает. Лохматые, нечесанные, крашенные в темный фиолетовый локоны свисают с головы и бесполезно болтаются при каждом движении головы. Руки в черных перчатках, тело очень плотно укутано в точно такое же как у Вару черное пальто. Одна рука как всегда в кармане, другая придерживает черный элегантный зонт. Когда их взгляды незаментно встречаются, оба резко их отводят. «Интеллигент хуев», ─ в охватившей разум злобе молниеносно пролетает ядовитая мысль. Вару привык цепляться к каждой мелочи, к его каждой ошибке. Метры между ними стремительно сокращаются, и Вару это ужасно не нравится. До боли хочется развернуться и быстро убежать обратно, в тепло, в свою захламленную коммуналку. Но он идет, идет непоколебимой горой. Вару останавливается, не нарушая границу ─ бесконечно большой метр между ними. Он будто огромная бездонная пропасть, пересечь которую можно лишь одним путем, будто тихий выжидающий ход в шахматах, который кроет в себе огромнейшую, серьезнейшую опасность. И каким путем, Пик демонстрирует Вару уже целых три года. Он первым складывает на ходу свой огромный зонт и молниеносно подбегает к опешившему Вару, порывисто обнимая его. ─ Я скучал. ─ Вару закатывает глаза и судорожно выдыхает. Ну-ка, сколько раз он это слышал? ─ А я нет. И оставь свои сопли при себе. ─ отрезает холодно и стискивает локти Пика, убирая их от себя и в гневе отстраняясь. Тот вмиг сменивает тон голоса, выражение лица и настроение. Вару усмехается, пострескавшиеся уголки губ ползут вверх ─ сразу бы так. ─ Вару, возвращайся. Без тебя в квартире пусто. Тебя нет уже полгода. ─ зеленоглазый промаргивается и смаргивает хрустальные бисеринки в уголках глаз. Он сдерживается, чтобы не воздеть лицо к небу, чтобы придержать слезы. Нос краснеет, щеки тоже, алые руки в цыпках суетятся в карманах, до побеления сжимая ткань пальто. ─ И все эти полгода я слышу одни и те же слова. Я не вернусь к тому, что было там. Пик, когда ты поймешь? Все давно кончено. Давай сопли снова не разводить, я уже достаточно наслышался об этом. Хватит. ─ Вару, я сильно жалею о том, что тогда происходило. Я себя не контролировал, пойми, я… ─ Вару сделал широкий стоп-жест рукой. ─ Достаточно. ─ избегая смотреть Пику в глаза, он ухмыльнулся. — Тебе напомнить про… это? Он резко отдернул часть воротника пальто. На ключице виднелся светлого матового цвета огромный, старый, заживший шрам в форме тонкой длинной линии, перекрывающей почти половину ключицы и едва ли не достающей до острого кадыка. ─ Или, может быть, это? ─ Вару тотчас же закатал рукава до длинных костяшек локтей. Вены перекрывали мелкие линии старых шрамов от канцелярского ножа. Тут Вару нарочно взглянул Пику в глаза и, ища хоть какие-то эмоции, не увидел в них ни единой капли сожаления. Лишь ледяное отвращение, быстро растекавшееся стайками мурашек и неприятным холодком по всему телу. ─ Вару, послушай, я… ─ глаза Пика забегали по катышкам на локтях пальто, губы изогнулись в тонкую линию и приоткрылись, будто желая что-то сказать. Вару горько усмехнулся, и его передернуло от холода. ─ Ты не можешь подобрать слов. ─ холодно заключил Вару и услышал биение собственного сердца и сбившееся дыхание. ─ Если это все, что ты хотел мне сказать, я, пожалуй, пойду. Не рассчитывай на мое возвращение. Все кончено. Проговорив эти слова заплетающимся от холода языком, Вару развернулся и пошел прочь от Галереи не оборачиваясь. Была ночь конца сердцецвета ледяной питерской зимы, изо рта шел пар, нос и щеки покраснели, алые руки в цыпках бессильно суетились в карманах, когда между ними все окончательно рухнуло.