Защитники Империума

— Вставай! Вставай! — тормошила мать. Пексилий протер глаза, сонно заворочался в кровати. — Вставай, Пекси, на нас напали! — Зубы Императора, какого дьявола в такую рань, — проворчал Пексилий, пытаясь разлепить веки. — До школы еще час! — Два, — снисходительно поправила Юлия. — Давай, поднимай попку! Школы сегодня, судя по всему, не будет. Пексилий сразу же сел в постели. — Не будет? — переспросил он. — А кто напал? — Флот с Кордиала, — сказала мама. Она выглядела не столько испуганной, сколько озадаченной. — Говорят, у них какой-то крестовый поход против ереси. Мы-де не так молимся! — Ой, — Пексилий испугался. Пикт-приемник на кухоньке орал во всю мощь, транслируя жуткое зрелище: корабли, выходящие из варпа. Кадры торговых и боевых кораблей мелькали часто, их очень любили и на новостных каналах, и в игровых пиктах, показывая к месту и не к месту, а потом продавали наборы карточек с их изображением — в их классе многие коллекционировали; но таких кораблей Пексилий еще не видел. Огромные, тяжелые, ощутимо старые, будто изъеденные невероятной древностью, — и в то же время свирепые и исполненные уничтожающей мощи, они прибыли на Лилиум, чтобы не оставить тут камня на камне. Пексилия же сейчас занимал вопрос его собственного благочестия. Он частенько молился через пень-колоду, а то и вовсе из озорства вместо текста молитвы бормотал что-то вроде «Боженька Император, лысая башка, выпавшие зубы, дай по заднице учителю Гордию, дай по шее придурку Клавдию» — и теперь очень боялся, что об этом узнают, а его, Пексилия, запишут в еретики и казнят. — Лорд-губернатор допрыгался, — проговорила Юлия. — Что ты несешь! — возмутилась мать. — Что он, по-твоему, сделал не так? — Разместил части гвардейцев, — пояснила Юлия, понизив голос. — Они же никому не подчинялись. Своя форма, свои символы. А где приказ Муниторума об их размещении? — Тьфу! — плюнула мать. — Станет он тебе показывать приказы Муниторума! Что он тут разместил — не твоего ума дело; кабы не разместил, нас и защитить сейчас было бы некому! — А то, что они своих, случалось, резали — это как? — А не заслужили бы — не резали! Каждому воздастся по делам его, — напыщенно произнесла мать. Священные тексты она знала лучше всех, поэтому ей больше никто не возражал. Пексилию хотелось слушать дальше: Юлия и раньше время от времени вполголоса говорила матери на кухне что-то про кровавое усмирение бунтовщиков на юге, которое тянется годами, и про бездарное правление, и всякий раз мать орала на нее за эти слова, и обе замолкали, если входил Пексилий. Несколько раз он попытался расспросить их, но мать и разговаривать с ним про это не захотела, а Юлия заявила, что это не его ума дело — мал еще. Лет Пексилию было мало, но достаточно, чтобы понять: теперь он может никогда не вырасти. На людях же и мать, и Юлия выражали полную поддержку губернатору, правда, Юлия больше отмалчивалась и кивала головой, будто соглашаясь. И обе шумно радовались тому, как свободно на Лилиуме можно говорить все, что думаешь. Не то, что на Кордиале… Мать и Юлия схватили сумки. Пексилий думал, что они будут уезжать, а то и улетать с Лилиума — в книгах и пиктах все так и делали, но они велели ему одеться и идти с ними. — Ма, — спросил Пексилий, пока они шарахались от стеллажа к стеллажу в торговом зале, — вы будете сражаться? А почему оружие не купили? Юлия обрушила с верха стеллажа последние пять пачек соли и потянулась за протеиновыми батончиками. — Дуралей ты, Пекси, — ответила она. — Как мы будем сражаться, если у нас нет подготовки? Мы запасы делаем! Мать методично сбрасывала в корзинку одну за другой пачки сублимированной синтепасты в порошке: подслащенной, подсоленной, со вкусом овощей, со вкусом фруктов, со вкусом мяса…. Настоящее мясо их семья ела только по большим праздникам, как и настоящее молоко и овощи, не говоря уж о фруктах. — Зачем? — Балда, — буркнула Юлия. — А что мы жрать будем? Думаешь, во время войны кто-то продолжит поставки? Школу действительно отменили. К неудовольствию Пексилия, занятия все-таки продолжались через ноосферу. Его инфопланшет был старым и медлительным, хотя техножрец и уверял, что это «благословение Омниссии» — новоделы-де Омниссии менее угодны, чем старье. Но учиться через него было хуже некуда. На Лилиуме имелось не очень много городов — это был аграрный мир; в некоторых инфоячейках Пексилий нашел, что изначально он строился все-таки как промышленный, но в последние лет пятьдесят его промышленность сочли нерентабельной и всю переоборудовали под выпуск пищевых консервов. Вместо огромных ульев планету засеяли генномодифицированными растениями, застроили бассейнами для выращивания водорослей, и лишь изредка между ними торчали, все уменьшаясь, городские островки с остатками заводов. Люди с образованием промышленных работников один за другим улетали отсюда, как улетали и Механикус, оставив только небольшой контингент для обслуживания оборудования консервных заводов. Юлии это не нравилось: она мечтала работать именно в промышленности, поэтому говорила, что когда на Лилиуме выпускали самолеты и генераторы силовых полей, было интереснее. Но мать говорила, и Пексилий с ней был согласен, что Юлия в те годы не жила и не может этого знать, а значит, и говорить так не должна. Но теперь стало ясно, как свет Императора, что Юлия права. Хотя бы в том, что на Лилиуме нужны были ульи. В наземных городах от атак, тем более от орбитальной бомбардировки спрятаться негде. Спустя десять дней огромные космические чудовища нависли над Лилиум-III. Казалось, они прямо над головой; позже Пексилий узнал, что на самом деле корабли очень-очень высоко, лишь немногим ниже обеих лилиумских лун, — существует какой-то предел Роша, и спускаться ниже им нельзя, иначе их разорвет тяготением. Про тяготение в школе еще ничего не рассказывали, и учитель Гордий сердито наорал, когда Пексилий спросил. — Все тела в мире притягиваются друг к другу, — сказала Юлия. — Это как? И мы тоже? — Мы немного. А крупные — планеты и большие космические корабли — сильнее. Поэтому мы не падаем с Лилиума. — А почему оно разрывает корабли? — Потому что орбита корабля не совсем круговая, и тяготение действует на него неравномерно. Объяснение это было не очень понятным, но, по крайней мере, Пексилий уяснил, что оно есть. «А старый зануда Гордий небось и сам ничего не знает», — мысленно хихикнул он. Поначалу улицы Лилиум-III будто вымерли. Люди передвигались быстрым шагом, озираясь. Особенно страшно стало, когда впервые взревела сирена тревоги, — Пексилию показалось, что он вот-вот умрет от страха. Взрослые, однако, головы не теряли. Мэр ввел по приказу губернатора комендантский час, а торговым залам велел устроить убежища. Пексилий уже предвкушал, как они с Юлией будут прятаться от врагов с Кордиала, однако убежище устроил только один торговый зал. Оно было совсем неглубоко — Юлия скептически поджимала губы, видимо, опасаясь, что от орбитальной бомбардировки тут не спастись, и ничего «устроенного» в нем не имелось: ни санузла, ни скамеек. Просто большое пустынное помещение. Люди натащили туда матрацев и одеял. Вскоре выяснилось, что в убежище очень сыро и холодно, — мама, посидев в нем вечер, сильно простудилась, и ее сотрясал болезненный кашель, а услуги врача с началом войны подорожали. Прошло десять дней, полных опасений. Полки торговых залов опустели. И в это время в Лилиум-III появились первые переселенцы из Лилиум-II. Новости теперь передавали из единого центра. Больше не было пугающего разнобоя, зато все время рассказывали, что негодяям с Кордиала дали достойный отпор, что их техника никуда не годится и ломается сама собой, что их солдаты трусливы и глупы, что они никогда не видели простейший инфопланшет и даже не знают, что такое Инквизиция — а уж она вот-вот прибудет с Сестрами Битвы и, как знать, даже с Астартес. Ух, они и зададут подлецам, вздумавшим обвинять жителей Лилиум в ереси! — Мы всю жизнь молились как положено, — втолковывал в очереди — теперь в торговых залах, которые еще не закрылись, приходилось стоять в очередях, чтобы что-то купить — сосед дядя Корис другому соседу, дедушке Дориэлю. Рядом с дядей Корисом собралась небольшая группка людей. Пексилий тоже прислушивался с любопытством. — Мы знали, какие молитвы читать и на какой случай. Уж в нашей-то верности Императору никто бы не посмел усомниться. И вдруг эти уроды являются и заявляют, что мы возносим молитвы и не в то время, и не по тому адресу! Это как вообще? Да они просто хотят захватить наши деньги, поля и фабрики! — Верно! — раздалось несколько голосов. — Да просто их губернатор чокнулся, вот и все! — крикнул кто-то. — А остальные что — тоже чокнулись? Для Пексилия было новостью, что войну можно начать из-за денег; в учебниках причинами войн называлась ненависть и ересь. Но он припомнил, что Юлия говорила что-то очень похожее. На улицах стояли цепью люди из СПО. У каждого из них на рукаве была красная повязка с символом частей из Имперской Гвардии, размещенных на Лилиуме. Пексилий, раскрыв рот, разглядывал их, а потом, когда один из бойцов СПО грозно взглянул на него, кинулся домой со всех ног. — Мама, — спросил он, когда отдышался, — а вот такой знак: как бы квадрат, сверху две скрещенные линии, и еще одна линия будто перечеркивает, — он какого полка? — Да какая разница, — раздраженно сказала мать. — Не лезь! Пексилий старательно нарисовал этот знак у себя в тетрадке и на следующий день спросил про него у учителя Гордия, но тот снова наорал на него за то, что отвлекается. — Это ересь? — прямо спросил Пексилий. — Глупости, — ответил учитель. Юлия же покачала головой. — Этот знак, — сказала она, — очень похож на еретический символ. Зря они его выбрали. Хоть бы до нас боевые действия не докатились! По сообщениям в новостях, Лилиум-II уже давно освободили, еретиков с Кордиала перебили до последнего солдата, а тех, кого взяли в плен, расстреляли с позором, однако в город прибывало все больше и больше беженцев. Новостной канал распинался о том, как зверствуют кордиальцы, а после выпуска официальных новостей в рубрике «Взгляд очевидца» показали коротенький любительский пикт: лилиумский комиссар в красной форме, такой же красной, как у кордиальцев, и несколько солдат расстреливают двоих пленных, отрубают им головы и передают сервам, чтобы те выварили черепа. — Можно подумать, наши не зверствуют, — буркнула Юлия. — Война — это ужас, это чудовищное дело, и все, кто идет воевать, рано или поздно становятся чудовищами! — Но они же герои Империума, а никакие не чудовища! — возмутилась мать. — Они имели полное право расстрелять этих подонков! Пексилия же больше заинтересовало другое. — Мам, — спросил он, — а что было у комиссара заместо руки? Ну, навроде клешни? — Да какая разница, — мать окончательно вспылила. — Аугментика, — рассеянно предположила Юлия. — Наверное, руку в сражении потерял. — Я же говорю — герой-защитник! — Я же говорю — война это кошмар, и все, кто воюют, ожесточаются до предела, да и есть от чего… Они еще долго спорили — шепотом и оттого еще более яростно, а Пексилию хотелось, чтобы сюжет с расстрелом и черепами показали еще раз, и он смог рассмотреть клешню комиссара. Она очень отличалась от аугментики тех, кого он видел: например, дедушки Дориэля, который тоже служил в Имперской Гвардии и потерял обе руки. На следующий день к дедушке Дориэлю приехала дочь из Лилиума-II. Она собиралась снять комнатку отдельно — отношения с отцом у нее были не очень-то хорошими, к тому же Дориэль жил в тесной клетушке, как и большинство бедняков-пенсионеров. Но цены на жилье в Лилиуме-III взлетели так, что ей пришлось уговаривать отца, переступив через себя. — Что ты только тут будешь делать, — ворчал Дориэль. — Работы нет, а на ту, что есть, целые очереди стоят. И даже если найдешь, будешь пахать за гроши! — А дома меня бы уже на кусочки разрезали, — отвечала его дочь. Дядя Корис очень заинтересовался новой соседкой и даже успел с ней познакомиться, как его призвали в СПО — Корис был резервистом. Уходя с вещмешком, он сожалел только о том, что у него «наклевывалось с этой цыпочкой, а тут надо идти воевать». Старшие пошли с ним попрощаться — все понимали, что Корис мог и не вернуться; Пексилию же разрешили только понаблюдать за уходом соседа исподтишка. Но его снедало любопытство, и он подслушал, как взрослые шепчутся, что «неделю подготовки — и в мясорубку», «наших выкашивают как траву» и «даже тела забрать не разрешают». Это звучало странно, потому что в новостях уверяли о неизбежной победе Лилиума… Вдруг он кое-что вспомнил. — Тетя Фрина, — сказал он дочери Дориэля, показывая листок с рисунком, — а вы видели вот такое? Это знак наших СПО. Что он значит? Фрина увидела знак и закусила губу. Отвернулась. — Ну, — наконец, проговорила она, — это знак ваших СПО. Откуда мне знать? Я из другого города… Вечером показали пикт-трансляцию о зверствах кордиальцев: смотреть было невыносимо ужасно, а она все не кончалась, все тянулись по экрану безголовые трупы по обочинам и огромные пирамиды из вываренных черепов. «Эти мерзавцы орут свое “Кровь для Бога Крови”, а сами твердят, что мы еретики и неправильно молимся!» — негодовал диктор. Рядом с пирамидой из черепов Пексилий отчетливо разглядел знак, который видел на нарукавной повязке бойцов СПО. Вечером город погружался во тьму. Юлия по ночам читала с инфопланшета, но однажды ее вызвал командир СПО и пригрозил расстрелять, если она будет продолжать в том же духе: якобы слабый свет инфопланшета виден сквозь плотные шторы. Ругаясь шепотом, Юлия затворила за ним дверь. — Как будто я не догадываюсь, чего он хотел, — буркнула она. — Но у нас и раньше было мало кредитов, а сейчас с нынешними ценами — ни гроша! Пексилию было жаль сестру, лишившуюся единственной радости в жизни — ведь больше она не читала за полночь. Но зато он предвкушал интересное: в новостях сказали, что у Имперской Гвардии, защищающей Лилиум, будут консультанты-астартес. Космические Десантники! Грозные и непобедимые, бесстрашные воины, опора Империума, герои из героев и смельчаки из смельчаков! Говорят, что их невозможно убить и даже ранить! Ни о чем Пексилий не мечтал с такой страстью, как увидеть их хоть одним глазком. Уж теперь-то мы точно победим этих кордиальцев, думал он. А если повезет… Везение могло быть просто неслыханным. Например, потрогать доспехи космодесантника или подобрать гильзу от болтера. Но Пексилий согласился бы и посмотреть на них издалека, чтобы потом всю жизнь вспоминать. Тем временем городские новости становились все тревожнее, судя по лицам дедушки Дориэля, тети Фрины и Юлии. Непонятно, из-за чего они волнуются, — ведь наши раз за разом отбрасывают врагов от Лилиума-III, и с нами космодесантники, удивлялся Пексилий. Но потом понял, что мать тоже тревожится, хотя и делает вид, что не боится. Наверное, чтобы не пугать Пексилия. Они все думают, что я маленький, обижался он. На городской площади расстреляли с десяток пораженцев. Один из них утверждал, что кордиальцы не хуже лилиумцев, и если они захватят планету, то ничего не изменится: как драли с работяг три шкуры, так и будут драть. Второй же прямо заявил, что Имперская Гвардия на Лилиуме — еретики и боевики какого-то Кровавого Договора, а не Империума. Никто не жалел о них, даже друзья и родственники: чего жалеть о каких-то чокнутых! Спустя пару дней тетю Фрину арестовали. Вскоре она вернулась домой, вся в синяках и изорванной одежде, и сухо сообщила, что ее оштрафовали. Последние деньги пришлось выложить, и она осталась без гроша в кармане. — Это за что? — спросила ее мать. Фрина пожала плечами. Они обсуждали войну в очереди, как многие. И она отозвалась о захвате Лилиума-II, позабыв проклясть кордиальцев, пожелать им самой страшной гибели и обозвать всеми мыслимыми ругательствами. Кто-то рядом услышал и донес… Население призывали бороться с врагами всеми доступными способами, публикуя состав зажигательной смеси. Тех, кто погиб, бросая в танки противника бутылки с этой смесью, чествовали как героев; о гибели танков не сообщали. Юлия стонала и хваталась за голову всякий раз, когда слышала известия об очередных «героях», но порыв борцов за Империум невозможно было остановить. Рано утром на Лилиум-III обрушились ракеты. Мэр все еще хорохорился, все еще уверял, что «наша доблестная гвардия, герои Империума защитят нас от врагов», но люди бросились паковать вещи. Занялись этим и мать с Юлией. Пексилию тоже поручили собрать сумку. Ему хотелось взять много чего: тунику с изображением корабля Космодесанта, например, или игрушечный титан и набор лендрейдеров, или любимую, много раз читанную бумажную книгу о приключениях капитана Уриэля Вентриса и его друзей с потрясающими картинками. Но мать велела брать только смену одежды, две смены белья и полотенце. Пексилий от души надеялся, что кордиальцам его игрушки и книжки не понадобятся. От вокзала отбывали эвакуационные поезда, битком набитые беженцами. В вагоны, рассчитанные на 50 человек, втискивалось по сотне вынужденных пассажиров, отчаянно переругивавшихся друг с другом из-за того, что «ты жирный», «набрал тут сумок», «утихомирь своего сопляка» и «нашел кого тащить с собой, фелиса!» По совету Юлии они трое привязались друг к другу бельевой веревкой. Окружающие посмеялись, и только тетя Фрина их похвалила. У нее-то был опыт бегства из завоеванного города… Интересно, думал Пексилий, куда мы будем бежать, если кордиальцы завоюют весь Лилиум? Денег на билет на звездолет у нас нет. Да и представить только, сколько с нас будут драть квартирохозяева и торговцы на соседних планетах, если уж в их собственном городе так взвинтили цены, что мать каждый день причитает и плачет. А они завоюют — пусть себе губернатор врет что хочет, ясно как свет Астрономикона, что Лилиум эту войну проигрывает. Поезд тянулся медленно-медленно. Смеркалось. Они выехали в безлюдную, застроенную бассейнами с водорослями местность. Пассажирам запретили даже фонарики включать, чтобы кордиальцы не заметили и не начали обстреливать состав, поэтому в вагоне царила кромешная тьма. Внезапно поезд остановился. Пексилия никто не успел остановить, и он высунул голову в окно. В темноте было почти ничего не видно, но он заметил слабое сияние. Фонари. Фонари на доспехах астартес. Какие они громадные, подумал он. Невероятно. Я вижу космодесантника! Вот это да! Двоих! Троих! Пятерых! А это рядом с ними… да это же тот самый комиссар с клешней! Это наши! Ура, наши! Они нас спасут, они нас защитят, сейчас только проверят документы — наверное, поезд остановили ради этого, — и мы поедем уже под их прикрытием… Ему хватило ума не закричать и не окликнуть своих защитников. Потому что астартес своими огромными ручищами разломали соседний вагон и выволокли оттуда нескольких человек. Остальных начали вытаскивать гвардейцы. Поднялся страшный гвалт и галдеж: гвардейцы грубо хохотали и прикрикивали на гражданских, те орали и рыдали, умоляя не убивать их. В их вагоне тоже зашумели. Испуганные люди заметались, но из-за тесноты не могли даже побежать в другой конец вагона. — Что это? Что происходит? — прошептал Пексилий. Юлия несколько секунд молчала, затем схватила сумку, толкнула его и шикнула на мать: — Тихо! Выходим! Они вылезли в то самое окно, в которое Пексилий наблюдал за космодесантниками, и поспешили за первый попавшийся бассейн, черной громадой высившийся на фоне темного ночного неба. Ковылять им, связанным бельевой веревкой и с тяжелыми сумками, было очень неудобно, передвигались они медленно, к тому же в темноте то и дело оступались. Пару раз Пексилий чуть не заорал — хотя вряд ли его кто-то услышал бы в шуме и криках. Может быть, в том вагоне прячется предатель, думал он. Мало ли. Но, обернувшись, увидел, что вагон полыхает рваным красным пламенем, а рядом стоит астартес с огнеметом. Люди выскакивали и разбегались, но гвардейцы добивали их ударами прикладов. Обернувшись еще раз, Пексилий увидел, что комиссар скусывает своей клешней кому-то голову… И внезапно на поезд спикировали самолеты. Таких Пексилий еще никогда не видел ни в одной книжке: не «Громовой ястреб» и даже не редкая «Грозовая птица». Они казались старинными, даже древними, но при этом хищными и кровожадными, и на них виднелся все тот же символ. Ракеты врезались в поезд. В их вагон… — Там же тетя Фрина, — прошептал Пексилий, — и дедушка Дориэль… Из самолетов выскочили люди. И космодесантники. В таких же красных доспехах и такой же алой форме. С такими же символами. — Кровь! — закричал один из кордиальцев. — Кровь богу Крови! Он произносил слова немного не так, как лилиумцы, с акцентом, но понять их можно было. В новостях не соврали… — Кровь! — ответили ему лилиумцы. — Черепа для Трона! Они уже отошли довольно далеко, и то, что бойцы Лилиума и Кордиала кричали друг другу, было трудно разобрать, — пока не заговорил астартес. Пексилий не понял, был ли он за Лилиум или за Кордиал: и те, и другие носили одинаковые рогатые шлемы, одинаковые кроваво-красные доспехи и одинаковые символы в виде того, знакомого, и восьмиконечной звезды. — Богу не угодны черепа жалких гражданских, — прорычал он сквозь аугмиттеры шлема. — Богу угодны черепа и кровь воинов! Рык его донесся до Пексилия и его родных. — Так вот почему они говорили, что мы неправильно молимся, — шепнула Юлия. — Мы молились Императору. А эти еретики тем временем выясняли, кто из них лучше поклоняется своему Богу… Я же говорила! Это чудовища! Все! Мать молчала. Они сидели в пустом комплексе между темных бассейнов, одни, безоружные, трясясь от страха, что их вот-вот обнаружат и снесут головы. А бойцы Лилиума и Кордиала, возглавляемые космодесантниками-предателями, с ревом бросились друг на друга. Вначале они стреляли, затем начали рвать противников руками. Их силуэты метались на фоне горящего поезда, и звуки выстрелов и вопли озверевших бойцов смешались с криками боли и ужаса людей, горящих заживо. Мать закрыла Пексилию глаза ладошкой, и он больше не видел бойню, но до него по-прежнему доносились выкрики: — Кровь для Бога Крови! — Черепа для Трона! — Кровь! Кровь Богу Крови! — Кровь! Кровь! Кровь!