Коты города Леманбурга

Эбби прошла мимо доски объявлений. Задержалась. Нет, ни одного знакомого имени… Надо бы тоже объявление повесить, мелькнуло в голове. Может быть, откликнется кто-то из прежних друзей или соседей. Доска пестрела лоскутиками бумаги или пергамента: «Ищу маму и брата», «Ищу жену», «Ищу детей». Убегая с атакованной альдари планеты, многие потеряли друг друга — и теперь отчаялись найти. Эбби и ее семье еще повезло, что они втиснулись в тот звездолет вместе, вцепившись друг в друга намертво; Лиэль, младшую сестренку, мама просто привязала к себе старым поясом — и правильно сделала. Без этого Лиэль могла бы стать одной из тех беспризорных детишек, которые слонялись по лагерю беженцев в надежде, что их кто-нибудь покормит. Подле доски объявлений сидел кот; при виде Эбби он поднялся и отошел в сторону, недовольно морща мордочку. Котов тут было поразительно много: они сидели там и тут, словно выжидая, щуря холодные зеленые глаза. Иногда их удавалось погладить — тогда они издавали мурлыканье. Ради этого мурлыканья на Элизиум Прим богачи готовы были платить тысячи имперских кредитов. Пожалуй, возможность погладить кота была единственным, что радовало за последнее время… — Ну неужели нельзя решить дело миром? — вырвалось у Эбби. — С кем? — спросил ее кто-то из-за спины. — С альдари, Трон их раздери, — пояснила Эбби. — Почему обязательно надо воевать? И это разумная раса! — Опасные идеи, — проворковали из-за спины. — Не боишься, что они заинтересуют Инквизицию? — Что? Глупости. Я верна Императору. Но я правда не понимаю, ради чего они воюют. У нас есть шахты, там добывают адамантий, есть прометиевые заводы на орбите, но все это было бы проще купить, чем тратить огромные деньги на войну… Высокий мужчина, стоявший рядом, будто изучая объявления, обернулся и взглянул на нее в упор. Глаза у него были очень спокойными — и очень цепкими, даже колючими. — Не проще, — возразил он, пристально глядя на Эбби. — Для них мы — мон-кей, враги, с которыми никакая торговля невозможна. — И что, с ними никогда не заключали никакой союз? — Это были военные союзы, — вздохнул высокий, — и они быстро распадались. — Понятно, — Эбби тоже вздохнула. Она знала, что предыдущая война с альдари началась по инициативе тогдашнего губернатора Элизиум Прим. — Еретичка, — буркнули из-за спины, но уже сбавив тон. Эбби отвернулась и поспешила домой. Вечерело, и ходить в одиночку было страшновато. В лагере ходили слухи о каких-то страшных убийствах, об отрубленных руках и ногах, о мертвецах в темных переулках и смерти, выходящей из-под земли, из глубоких нор. Пожалуй, подумала Эбби, если в этих слухах и есть доля правды, то беженцы рискуют больше всех: далеко не всех еще учли и переписали, многих и искать никто не будет — убийце раздолье… Тем временем порадовать маму, дедушку и Лиэль ей было нечем. Эбби была магосом биологикус, на Бергении она надеялась устроиться в какую-нибудь схолу или лабораторию, но ей предложили только несколько мест: посудомойки в столовой для рабочих, оператора сервиторов-мойщиков в общественных уборных и еще три такого же пошиба. В уборных ей в открытую сказали, что магос им не нужен — «больно много о себе мнить будешь». Когда она добралась до столовой, оказалось, что место уже занято… Эбби понимала, что перебирать харчами ей не с руки: из лагеря беженцев их могли и выгнать, без работы они не могли снять жилье, а питаться благотворительными пищепакетами, в которые входило немного синтепасты и немного замороженных овощей, как понимала Эбби — давно просроченных, могли они с мамой, но не дедушка, у которого когда-то, еще во время службы в Имперской Гвардии, отъяли полжелудка, и не Лиэль. По правде, пищепакеты были такими маленькими, что Эбби после недели такого «питания» уже пошатывало от голода… Поэтому она готова была согласиться на любую работу, вот только таких, как она, оказалось слишком много. Мама тем временем пыталась подыскать им жилье. Но и ей ничего не светило. — Подумать только, — удрученно рассказывала она, — за квартирку вроде той, которая у нас в Зархе стоила пятьдесят кредитов, тут просят четыреста! И добро бы просторная или в хорошем районе, а то крошечная меблирашка на окраине! — Похоже, нам придется согласиться на роскошную ночлежку в подулье, — горько пошутила Эбби. С тех пор, как альдари впервые атаковали Элизиум Прим, прошло всего три месяца — если считать по абсолютному, терранскому времени, и три с половиной по меркам Элизиума Прим. По меркам Бергении — два. С тех пор, как семья Ледания бежала из улья Зарха и прибыла на Бергению, — восемь дней. Все эти дни они провели в палаточном лагере у врат улья Леманбург. Все эти дни Эбби и ее мать искали работу и жилье — и ничего не находили… — Сволочи, — крикнул им какой-то человек однажды. — Из-за вас невозможно ничего подыскать! Штрейкбрехеры чертовы! Эбби тогда не поняла, о чем он. Сейчас понимала. Из-за наплыва беженцев цены на жилье взлетели, зато зарплаты на низкоквалифицированных работах упали до смехотворных сумм. Поднялись и расценки на все, что прежде стоило недорого: дешевую и ношеную одежду, обувь, низкосортные продукты. Меж тем Ледания, как и большинство их собратьев по несчастью с Элизиум Прим, бросили почти все свое имущество дома. Тогда они надеялись купить что-нибудь здесь; как говаривала мама, «На Бергении тоже люди живут». И эти люди вовсю наживались на горе элизианцев. — Не плачь, мамуля, — Лиэль обняла мать, не зная, как утешить. — Зато тут есть котики. Это была правда: в улье Леманбург, куда их направили в фильтрационный лагерь, было удивительно много кошек. На Элизиум Прим они были редкостью, причем редкостью дорогостоящей, и попадались только в богатых домах, куда кому-нибудь из Ледания ходу не бывало. Эбби вздохнула. — Осталось еще одно место, — сказала она родным. — Как раз они сейчас открываются. Схожу, вдруг повезет. — Не нужно, — возразила мать. — Постой! Ты что, не слышала про маньяка-убийцу? Эбби, остановись! Она еще что-то говорила, но Эбби уже накинула плащ и вышла, на ходу зажевывая кусок сухой галеты. Галета была тоже не мучной — синтетической. Место, которое открывалось вечером, не могло быть ни схолой, ни лабораторией; скорее всего, оно не было и магазином или складом, и даже столовой для рабочих. Маньяка Эбби опасалась — еще как! Но она отчаялась. Ей пришлось спуститься в подулье — на один из первых подземных уровней; тут еще сохранялась иллюзия нормальной жизни, жили бедные, но порядочные люди, которые работали на имперских заводах и фабриках, однако ни инженеров, ни писарей, ни даже квалифицированных рабочих среди них уже не попадалось. Они торопко расходились по домам, усталые и издерганные, чтобы упасть и провалиться в сон, а наутро, определяя утро лишь по будильнику, опять поспешить на завод и провести еще десять или одиннадцать часов в изматывающем беспрерывном труде. Никто не обращал внимания на Эбби. По мере ее продвижения вперед вспыхивали люмены — тусклые, болезненно-гнойные. Она сверилась с адресом, спросила у какого-то человека, как пройти в нужный ей переулок, по его совету свернула направо… Свернув, Эбби очутилась в абсолютно темном и очень тесном проулке. Далеко впереди виднелось бледное мерцание люмена, но дорогу он совершенно не освещал. Никого рядом не было. Эбби вздохнула — Император, какой же сырой и душный тут воздух, и это верхний этаж! — и шагнула вперед… Раньше она боялась подулья. С тех пор, как на Элизиум Прим обрушилась война, подулье стало самым безопасным местом. Жуткие легенды о мутантах и культистах сразу же забылись — альдари оказались гораздо страшнее. Чем ниже спускаешься, тем меньше вероятность, что тебя убьет во время орбитальной бомбардировки. Правда, потом есть немалый шанс не выбраться. Но уж лучше прожить остаток жизни под землей, чем погибнуть. Однако Ледания выбрали бегство. И в этих раздумьях Эбби споткнулась о что-то мягкое. Мусор, мелькнуло в голове. Подулье! В нос ей, помимо духоты и затхлости, ударил еще один запах. Этот запах Эбби знала по лабораториям, когда препарировала животных. Кровь. Кто-то вынес натуральные мясные отходы? В подулье? Почему нет… Эбби поискала, нашла инфопланшет — у нее был недешевый, с функцией подсветки — и включила. На этом уровне он еще ловил ноосферную сеть, но Эбби сейчас нужна была не она. То, что она увидела, заставило ее отшатнуться: перед ней лежало человеческое тело. Именно тело — конечности у него отсутствовали, а грудная клетка разрублена. Прогнивший, раскрошившийся скалобетон вокруг трупа будто изрыли мотыгой или киркой… К горлу подступила тошнота, и Эбби бегом бросилась из проулка. — Арбитр! — крикнула она, захлебываясь в стоячем затхлом воздуха. — Арбитр! Скорее! Тут убийство! На ее крик обернулся только один человек. — Убийство? — с любопытством, но без всякого страха спросил он. — Ух ты! А кого убили? — Арби-и-итр! — заорала Эбби как можно громче. Наконец к ней подошли какие-то другие люди — трое или четверо. — Кого убили? — это был их первый вопрос. — А за что? — это был вопрос второй. — Откуда я знаю! Убили и расчленили! Отрезали руки-ноги! Это заинтересовало прохожих больше; мало-помалу вокруг Эбби начали собираться зеваки. — Что вы, в самом деле! Арбитров позовите! В Зархе арбитраторы попадались на каждом углу. Здесь же на нее все таращились с удивлением, будто идея обратиться к арбитратору была им в новинку. Наконец, под люменом замаячила фигура в черной броне. — Что… что тут происходит? — выкрикнула она грубым голосом. Эбби ошарашенно уставилась на арбитратора. Грузный, он будто с трудом держался на ногах, и даже в липком отсвете люмена его броня и оружие казались обшарпанными. Когда арбитратор наклонился к ней, на нее пахнуло перегаром. — Там… там труп, — выпалила Эбби. — Эка невидаль! Мало ли тут дохнет всякой швали… Жрут небось друг друга. Тут уже и котов ни одного не осталось — всех пожрали. — Это убийство! И убили не кота! Человека убили и расчленили! Арбитратор зевнул. — Вот же сволочи, — сказал он с изрядным чувством. — Сколько же мрази в этом подулье, а? Веди, показывай… Негодование служителя закона явно было вызвано не преступлением, а необходимостью отвлечься от пьянства на рабочем месте. …Эбби с трудом дождалась, когда арбитратор промямлит «можешь идти», и улизнула, задыхаясь. Палаточный лагерь показался ей необыкновенно уютным и безопасным — как некогда подулье Зархи. Об упущенном рабочем месте она старалась не думать. — Ну, как? — спросил дедушка, едва она вползла в палатку. — Я… там было закрыто, — пролепетала Эбби. — Ну и хорошо, — сказала мама, — небось какая-нибудь грязная забегаловка или вообще притон! — Завтра еще поищу, вроде где-то есть место уборщицы, — решила Эбби. Сон к ней не шел. Она думала о человеке, которого убили в подулье, и о котах, которых якобы съели. О беженцах, которых убивали в лагере. Если в подулье, как она заметила, мало кто обращал внимание на то, что творится вокруг, то в лагере крик или зов о помощи сразу же переполошил бы всех: тонкие стенки палаток пропускали даже шепот, а страх, пережитый элизианцами, заставлял их вскакивать от каждого резкого звука. Значит, людей сначала убивали. Убивали, вспарывая им грудные клетки ударом сразу нескольких ножей. А потом расчленяли трупы. Это немного утешает, иронично подумала Эбби. Хоть мучиться не придется, если что. Следующий день у нее опять прошел в беготне по адресам с биржи. Для беженцев была создана специальная биржа труда; сначала все думали, что губернатор Бергении и мэр улья Леманбург делают это по доброте душевной, пока не уяснили, во что вляпались. Многие, потеряв надежду, вербовались на космические корабли, чтобы больше никогда не увидеть родных, но хотя бы обеспечить их; остальные вынуждены были наниматься на самые тяжелые и грязные работы буквально за гроши. Кое-кто бранил мэра, ставя ему в пример улей Зарху… Эбби припомнила, во что им обошелся перелет на Бергению. Пассажирскими перелетами с Элизиум Прим ведал родной брат зархийского мэра, он же брат жены элизианского губернатора, а заодно муж главы картеля вербовщиков. У нее не возникло и тени сомнения, что никто из этих людей не остался внакладе — в отличие от беженцев. Наконец ей повезло: в ветеринарной клинике требовалась санитарка, и к ее кандидатуре отнеслись благосклонно. Эбби вышла из клиники, боясь надеяться, и вдруг к ней навстречу вышел черный кот. — Котик, — Эбби присела, протянула руку. Кот подошел, шевельнул усами, но от руки не пахло съестным, и зверек отвернулся. Пошел дальше… Оставляя следы. Красные следы, с каждым шагом все тусклее. Еще не веря своим глазам, Эбби выпрямилась, прошла по следам туда, откуда явился кот, — в узкий проулок. Едва не наступила кому-то на руку... руку, валявшуюся отдельно от тела. Теперь видно было, что руку не отрубили и не отрезали. Ее будто скусили острыми зубами. Идти дальше было даже не глупостью, а просто безумием, но Эбби пошла — крадучись и озираясь вокруг. Здания теснились в проулке, между глухих стен гуляло эхо, а прямо по курсу высился склон холма, в который врезали скалобетонную постройку. Скалобетон под ногами был будто взрыт ковшом экскаватора, но с очень редкими зубцами. Какая-то догадка мелькнула у нее в голове, странная, безумная, но переполнившая Эбби азартом, и теперь ей очень хотелось проверить, верно ли она догадалась. Тела убитого она так и не увидела, зато увидела прямо в склоне что-то вроде норы или тоннеля. Длинного и узкого тоннеля, уходившего вниз, во тьму подулья; следы зубцов вокруг него виднелись намного чаще, а среди них краснели капли крови. Эбби развернулась и бросилась бежать. Она бежала, задыхаясь, останавливалась — и снова бросалась бежать, сама не зная, куда. К арбитрам? Но у нее уже был опыт общения с местным арбитратором; она не очень-то надеялась, что его коллеги проявят больше интереса к новому убийству. — Стоп, стоп, — высокий мужчина раскрыл руки и поймал ее. — Отпу… стите! Там труп! Отпустите, я сказала! Я знаю, кто убил! — Вы о чем? — О том, кто убивает беженцев и жителей подулья! Кто отгрызает им руки! — И кто же? Эбби перевела дух. — А вам-то что? — грубо спросила она, окинув мужчину оценивающим взглядом. Ухоженный, руки холеные. Глаза очень спокойные — и очень цепкие и пронизывающие. Одет скромно, но скромность эта… вроде бы «простая» одежда на самом деле стоит дороже, чем целый квартал в подулье вместе со всеми его обитателями, и под одеждой угадывается броня. Сколько могла стоить броня, Эбби даже не представляла. — Вы не из подулья! И не беженец! — Верно, дитя мое. Но я веду свое независимое расследование. А как догадались вы? Птеробелка на хвосте принесла? — Я магос биологикус, — фыркнула Эбби. — Так все-таки? — Амбулл. Видимо, это самка. Она отгрызает конечности и таскает детенышам в гнездо. Потому что тело полностью они съесть не могут, малые еще. И котов в подулье она убивает, потому они там и исчезли. Вот! Высокий мужчина усмехнулся. — Ага, — сказал он, будто про себя, — это та девушка, которая не боится Инквизиции и задает неудобные вопросы… Так где, вы говорите, ее гнездо? — Я… я не знаю точно, но я знаю, где ее нора. Только имейте в виду, что из логова амбулла может быть несколько выходов! *** Эбби Ледания украдкой рассматривала новых сослуживцев и нового начальника — высокого мужчину со спокойными и цепкими глазами, в доспехе под обманчиво скромным костюмом, потом перевела взгляд на новый знак отличия, который ей выдали. Череп и стилизованная буква I. Инквизиторская розетта. Такая же, как у двоих савантов, десятки силовиков, пятерых магосов биологикус — она была шестым, и молчаливого гиганта в черной броне с белым вороньим черепом на наплечнике, на которого Эбби поглядывала с восторгом и опасливым почтением. На руках у гиганта сидел один из вездесущих бергенийских котов, которому он почесывал шейку. У Эбби теперь тоже был доспех под строгими жакетом, рубашкой и брюками, а у остальных Ледания — приличный домик в хорошем районе и кошечка. Отныне ее работа заключалась не в препарировании образцов в лаборатории, как на Элизиум Прим, и не в мытье полов, как ей предложили в Леманбурге. Мама, конечно, разохалась — «опасно, опасно», дедушка раздулся от гордости, Лиэль просто порадовалась за нее. Эбби знала, что такие вопросы не пристало задавать сотруднику Ордо Ксенос, но все же шепотом спросила: — Лорд инквизитор Гордий, а правда, что мы с альдари заключали военные союзы? Вы не пошутили? Но когда? В учебниках про это ничего не было… — Спроси у брата Шаана, — инквизитор указал на космодесантника из Караула Смерти, по-прежнему гладившего кошку. — Он в этом участвовал.