Лес

К вечеру Леви одолевает страх, и за это даже не стыдно. Доведись ему сражаться — он бы не дрогнул душой ни на миг. Но эти разговоры, эта странная связь… Чем бы она ни была, Леви сотворил её сам. Он мечется по кровати, как мечутся мысли в его голове. Связь. Он ненавидел Зика, он убил Зика, он связан с Зиком. Что теперь? Сделать наоборот? Полюбить, воскресить и тем самым разорвать нить? От одной мысли ему становится дурно, и он, скрипя зубами, перебирается в коляску. Стягивает с кровати одеяло, накидывает на плечи и как может тихо выезжает из комнаты. Дом спит. Узкий коридор заканчивается входной дверью, запертой на два замка. Налево — комната Оньянкопона, за ней — кухня. Леви сжимает пальцы на ободе — резина бугристая, ещё непривычная ладоням — и толкает коляску к приоткрытой двери. Можно было бы заварить чай, но позвякивание посуды непременно привлечет внимание. Не сейчас. Ему нужно побыть одному, побороть страх и понять, наконец, как расплести, разорвать, разрубить этот узел. В кухне всё обустроено с учётом присутствия Леви: посуда на столе, а не на полках, жестянка с чайной заваркой — на низком подоконнике, мятое ведро с водой — в углу на полу. Леви осторожно берет чашку и черпает из ведра. Обливаясь, пьет и наполняет чашку снова. Всё неправильно. Всё слишком давно свернуло не туда. Он должен был погибнуть в финальной битве, а не остаться жалким калекой на иждивении в чужой стране. Умирать не хотелось — ни тогда, ни сейчас, — но так было бы правильно. Потому что теперь… что? Леви неуклюже подкатывает коляску к окну, ставит чашку на подоконник и плотнее запахивает на груди одеяло. Ветер стучит в стекло, темные ветви слепо шарят в ночном небе. Где-то в глубине дома тикают часы и раздается тихий храп Оньянкопона. Леви с силой трёт глаза, борясь со сном. Но это сложно, так сложно… Голова безвольно опускается, и Леви, уже без одеяла и коляски, оказывается на привычном бревне у костра. Здесь, как всегда, солнечно и тепло, в чаще гомонят птицы, на костре закипает вода. Леви с удивлением понимает, что ему нравится здесь, в спокойствии и постоянстве леса. Там, в настоящем, середина зимы. Там ещё не оправившийся от ужаса мир и полное неопределенности будущее, в котором ему, Леви, уже нет места. Там он всего лишь ветеран многих и многих сражений, беспомощный инвалид, бесполезный, жалкий. Умеющий только убивать и воровать, но неспособный сделать и десятка шагов. Здесь же… Было бы действительно хорошо, если бы не Зик. Встрепенувшись, Леви выпрямляется и оглядывает поляну. Всё как всегда, до последнего озверевшего комара. Только Зика нет. Леви встревоженно встаёт на непослушные ноги. — Эй, обезьяна, — нарочито равнодушно, неожиданно громко. Он ждёт ответа, пока ноги не начинают неметь, а потом неловко садится — почти падает — на бревно и стискивает пальцы на больном бедре. Беспокойство растет, и он пытается найти ему оправдание, но разумных причин не находит. Ему не страшно быть в лесу одному, он не соскучился и не переживает за Зика. Ещё не хватало. — Струсил? — злобно цедит Леви. — Я всегда знал, что у тебя кишка тонка. Выходи, бородач, я не стану тебя убивать. Даю слово. Вода в котелке бурлит и выплёскивается через край. Сейчас Зик должен снять котелок и заварить им чай. Принести Леви чёртову кружку в чертовых лохмотьях, сесть напротив и нести свою хрень, довольно улыбаясь. Но Зик не приходит. Леви не решается приблизиться к костру, поэтому слепо смотрит, как беснуются белые от пара пузыри, как огненные языки жадно лижут бока содрогающегося котелка. И ждёт. — Где же тебя носит?

***

Зик возвращается в его сновидения спустя невыносимые четыре ночи. Возникает на привычном месте и, как ни в чем ни бывало, ухмыляется. У Зика много ухмылок, Леви научился читать их как ту единственную стократ проклятую книгу. Сейчас это радость. Леви Зику не рад, но облегчение игнорировать не может. Вот так — правильно. Эти ночные беседы ярче и приятнее дневной рутины, где он, зависимый, ненужный, просто убивает время в ожидании вечера. — Чайку́, кэп? Леви не отвечает. Его вдруг захлёстывает осознанием, и он, боясь упустить его, отгораживается от мира, становится глухим и слепым, сосредотачивается на юркой мысли. Всё кажется правильным и единственно возможным. Он поражается простоте своего открытия, но не может до конца поверить, что разгадал эту загадку. Нашел способ. — Я тебя убил. — Говорит Леви, не глядя на Зика. Он боится ошибиться, но чувствует, что прав. Поэтому решается продолжить. — Мы связаны из-за того, что я тебя убил. Зик едко подмечает: — Сам догадался? — Ты сказал. — Леви не реагирует на подначку и продолжает медленно, по миллиметру распутывать мысль. — И теперь ты приходишь в мои сны, но сам не знаешь, зачем. — У тебя хорошая память, — Зик встаёт с бревна и нарочито старательно отряхивает колени. — Что сегодня? Рыбалка? Рыбы в ручье я не видел, но всегда можно наловить жаб… — Я должен раскаяться. Зик замолкает и медленно выпрямляется в полный рост. Опускает руки вдоль тела, и его взгляд, внимательный, настороженный, прожигает висок Леви. — Ты не просто так распинался передо мной. Чтобы я пожалел о том, что убил тебя. Одного не пойму: мёртвому это зачем? — Зик молчит, и Леви, переполняясь уверенностью, продолжает. — У тебя получилось. Ты знал, какова моя жизнь сейчас? Вряд ли. Но предположить мог. Такая странная отдушина — однажды убитый враг на солнечной поляне. Зик отмирает и подходит ближе. Медленно опускается рядом на одно колено. Он неуклюжий — опирается рукой о землю, чтобы не упасть. Он несчастный — в расстегнутом вороте на секунду мелькает бурый шрам. Он честный, с глубокими глазами и вздернутыми бровями. Открытый, поверженный. В пыли у ног. Леви смаргивает наваждение и крепче хватается за больное бедро: — Да, я понял, Зик. Я должен раскаяться. — Леви, — Зик протягивает руку, но замирает в нерешительности. Поза красивая: пальцы слегка согнуты, голова запрокинута, тело кренится вперёд, к Леви. Всё выверено до мелочей, и если бы не эти четыре дня, давшие ему возможность подумать, последовать совету Зика и посмотреть на ситуацию под другим углом, Леви бы поверил. Но не сейчас. — Я должен, но не раскаюсь. Зик отшатывается, и вот это уже настоящие эмоции, острые, резкие. Они отличаются от прежних, как отличается дорогой чай от придорожной травы. Обидно и почему-то смешно. Но Леви не смеётся. — Мне плевать, как ты сумел попасть в мои сны, но, признаю, сделано красиво. Я почти поверил. Непонятно только, зачем был спектакль. Что тебе с моего раскаяния? Ты не воскреснешь. Эмоции на лице Зика сменяются очень быстро, сквозь напускные удивление и кротость прорывается злость, но, надо отдать должное, Зик берёт себя в руки и встает с земли. Ходульно ковыляет к костру, ворошит угли, отвернув лицо. Леви уже неважно, но такой Зик приносит куда больше удовольствия, чем думалось. — Не знаю, что с тобой стряслось, но коротать время с товарищем приятнее, чем с врагом, — нарочито равнодушно говорит Зик. Он всё ещё стоит к Леви спиной, но по приподнятым плечам и без того видно, как он напряжён. — Хочешь обсудить мою смерть и свое в ней участие заново — валяй. Мне торопиться некуда. — Хочу, — отвечает Леви, и Зик резко поворачивается, ошарашенный. — Буду говорить с тобой твоими словами, обезьяна. Ты был враг, и я тебя убил. С чего бы тебе становиться моим другом? Даже умри ты сто раз, вины не искупишь. Зик неожиданно смеётся: — И что? Убьешь меня снова, кэп? — Да. Смех прерывается мгновенно. Зик отходит к привычному месту по ту сторону костра и садится на бревно. Смотрит долго. — Обидно возвращаться к тому, с чего начали, — Зик чешет шрам и наконец отводит взгляд. — Правда, убить меня ты уже не сможешь. Даже Аккермана можно вывести из строя… Леви зажмуривается, и голос Зика растворяется в шелесте листвы. Два месяца, жалкие восемь недель. Смешной срок, за который он едва не предал память друзей. Эрвина. Ханджи. Майка. Бессчетного множества погибших по вине Зика соратников. Становится противно от самого себя, и он болезненно кривит рот, не в силах выносить свою мерзость. Он должен убить Зика, делать это снова и снова, пока тот не исчезнет окончательно. Ради тех, кто не дожил до победы, но позволил дожить ему, Леви. Он чувствует, как подскакивает что-то в горле, и что есть силы сжимает пальцами больное бедро. — Простите… Это не Зику — им, преданным, почти забытым. — Исполни что должен. Шепот льется прямо в ухо, почти беззвучный, очень далёкий. — Мы с тобой, Леви. Он распахивает глаза и заполошно оглядывается. Эрвин, улыбающийся, не постаревший ни на день, неизменно величественный в форме разведкорпуса. Ханджи, взъерошенная, с темным пятном грязи на щеке и блестящим от слёз глазом. Не сговариваясь, они берут его под локти и осторожно, но уверенно поднимают на ноги. — Вы… — Давай, Леви, — перебивает его Эрвин. — Ты всегда был сильнее. Ханджи всхлипывает прямо в ухо и тут же пытается замаскировать это смешком. Подталкивает вперёд. Майк оказывается по ту сторону костра, за спиной у Зика. Возвышается равнодушной стеной, сжимая в руке меч, и смотрит вверх, на застывшие облака. А потом перехватывает меч за клинок и протягивает рукоятью вперёд, прямо над Зиковым плечом. И ухмыляется. Леви хочет остановить время, он не успевает разглядеть лица всех, выходящих из леса, он ищет слова и не находит их, и только дышит заполошно, глотая слёзы. Ханджи не выдерживает первой: — Давай! Леви, давай! И он срывается с места. Огибая костер, оступается, но заботливые руки друзей подхватывают и влекут вперёд, туда, где замер на бревне Зик. Леви успевает разглядеть отчаяние и безысходность в его глазах, а потом рука сама хватается за рукоять протянутого меча. Короткий свист, ровный, ювелирный росчерк аккурат по старому шраму — и Леви выбрасывает в реальность, дрожащего, с мокрым от слёз лицом.

***

Оньянкопон от удивления опрокидывает на колени чашку с уже остывшим чаем, убегает переодеваться в свою комнату и тем самым даёт Леви ещё минуту. Конечно, можно обойтись и без аргументов, но если он может отблагодарить за заботу хотя бы этим… — Зачем тебе на Парадиз? Минута заканчивается слишком быстро, и Леви, не успев подобрать правильных слов, говорит как есть: — Я должен что-то изменить, пока эта сытая жизнь не загнала меня в могилу. Оньянкопон хмурит брови и скрещивает руки на груди. Ждёт пояснений. — К черту, — Леви поднимает на него упрямый взгляд. — Не поймёшь — я не виноват. Мне нужна жизнь, которая будет интереснее сна. Дело, ради которого стану просыпаться по утрам. — Ах, это, — Оньянкопон расслабленно улыбается. — Хорошая мысль, Леви. Но почему Парадиз? Леви молчит долго. Вспоминает крепкие руки друзей, не давшие упасть, их голоса. Ворошит до тех пор, пока что-то внутри не начинает свербеть и дрожать, как натянутая струна. Замирает, впитывая это чувство, набираясь от него сил и решимости, и только потом отвечает: — Потому что моя жизнь — там.