загнанных лошадей пристреливают

Лили пьет колу зеро и прячет глаза за солнечными очками «кошачий глаз», не пуская чужих-своих-кого-угодно в душу. Лужайка, щекочущая девчонке босые ступни, еще пахнет скошенной травой и бензином от газонокосилки; нарочито безвкусный детский кулон в форме лошади, покрытый белой эмалью, блестит в ямочке меж ее ключицами, ловя солнечные лучи. В стерильном раю особняков из белого камня и площадок для гольфа ничего не происходит, пока мяч катится в лунку, оставляя за собой мажущий кровавый след — алый флажок весело вьется, ведомый ветром, а спрятанный в гриле для барбекю пистолет никто не найдет. Аманда похожа на бумажный порез на пальце, болезненно саднящий, стоит о нем напрочь забыть — Лили, впрочем, и правда забыла. Лили говорит, что жалеет об этом — расскажи мне, подружка, о каком именно из своих подростковых грехов? — и Аманда неловко ее обнимает, будто бы веря. Они пьют на двоих вино, стащенное из бара Марка, передают друг другу бутылку, пачкают горлышко блеском для губ, делятся теплом влажных, скользящих по стеклу пальцев; из динамика смартфона Лана дель Рей поет про западное побережье: Лили видит дрожащее на блестящем капоте кабриолета голубое небо и эйфорическим призраком мчащихся вдалеке мустангов, взбивающих клубы удушающей пыли. Голубое на голубом, красное на красном — пузырьки в ее стакане с колой взлетают вверх, обгоняя друг друга, и лопаются, щекоча губы; наркотик в стакане Аманды смешан в пропорции один к трем с текилой и скукой супер-супер-суицидального тинейджера, по нёбо, по горло сытого жизнью (всем спасибо, все свободны). Детская фотография — согнута в восемь раз, пошедшая из-за слез водянистыми волдырями — вставлена в сосновую рамку. Милосердию учит не колледж, но рефлексия и оплаченный отчимом психотерапевт. «Я схожу с круга», — читает Лили в глазах Аманды и не спрашивает, почему: подруги не спрашивают, они просто знают. И Лили знает вот что: загнанных лошадей ведь пристреливают, не так ли? Письма Аманды возвращаются отправителю.