A Means to an End

      Пальцы прошлись по её вискам. Кикио чувствовала, как он прощупывает территорию, пронзая её череп тонкими нитями Нэн; способность доктора Зана не причиняла боли, но ей не нравилась сама мысль о том, что кто-то ковыряется в её голове. Ему были видны лишь физические недуги, и поэтому он не имел ни малейшего представления о её мыслях (не считая тех догадок, что он мог сделать, основываясь на её поведении) но процесс по-прежнему казался грубым вторжением. Она сжала руку Сильвы, пытаясь игнорировать давление в голове.       Беременность вынудила её отказаться от миссий на срок более восьми месяцев, а поскольку обучением Иллуми занимались, по большей части, дворецкие, ей не оставалось ничего, кроме как читать и смотреть телевизор. Однако, едва она садилась за книгу (или смотрела на экран более десяти минут), у неё тут же начинала болеть голова, и это не могло не влиять на её настроение. Когда несколько стандартных обследований ничего не выявили – пятна в её глазах были видны невооружённым глазом, но их природа оставалась неизвестной, – она попросила доктора Зана использовать своё Хацу, несмотря на дискомфорт.       — Интересно, — задумчиво сказал доктор. — Очень интересно.       — Что именно? — спросил Сильва.       Доктор Зан опустил руки. Кикио сразу открыла глаза, тут же начиная моргать от яркого света. Белые стены и линолеумный пол придавали кабинету стерильный вид, который она всегда ненавидела, и сейчас флуоресцентные лампы сильнее, чем когда-либо, резали её глаза.       — Как я и подозревал, это не обычная катаракта.       Позади доктора, на столешнице, на видном месте стоял толстый том в переплёте из красной кожи. Несмотря на ухудшившееся зрение, Кикио смогла разобрать заголовок – «Болезни ауры: причины и лечение». Доктор Зан взял книгу, открыв её на заложенной странице.       — Итак. Кикио, вы сказали, что ваша мать страдала от той же болезни?       — Так и есть, — поёрзав на кушетке, она упёрлась большими пальцами в поясницу. Её живот был даже больше, чем когда она была на 9 месяце беременности Иллуми, и Кикио надеялась, что на этом всё и остановится. — Последний раз я видела свою мать, когда ей было под сорок, и к тому времени она была практически слепа.       — Когда вы впервые заметили, что у неё что-то не так с глазами?       Кикио подумала о том дне, когда они стояли у прилавка с драгоценностями, о пятне на зрачке её матери.       — Мне было шесть или семь, а значит ей было двадцать два или двадцать три.       — Ваша мать была пользователем Нэн?       Теперь она вспомнила, как мать отвернулась от продавца с новой брошью на груди; на солнце она переливалась, меняя окраску с красновато-медного до яркого золотого блеска, который невозможно ни с чем спутать.       — Да, хотя она никогда не проходила полноценное обучение. Она была из тех, кого называют гениями Нэн.       — Ясно, хорошо, — доктор сделал пометку на полях книги. — Я так понимаю, ваши сёко были открыты ещё в юности?       — Да. Я ничего об этом не помню, но моя мать утверждала, что открыла их своим Нэн, когда мне было три года.       — Ага! Что ж, Сильва, кажется, я поставил диагноз вашей жене, — доктор Зан перевернул книгу, но поскольку она не взяла с собой очки для чтения, то даже заголовок казался ей расплывчатым. — То, что с вами случилось, Кикио, – это деформация узлов ауры в глазах, что привело к вторичной ядерной склеротической катаракте. Это помутнение той части вашего глаза, которая фокусирует свет, — добавил он, увидев, что она нахмурила брови. — Как правило, это наследственное заболевание, но обычно оно проявляется в более позднем возрасте – у большинства из нас рано или поздно развивается катаракта.       — Тогда почему она проявилась у Кикио именно сейчас?       — Я к этому и веду, — доктор выглядел более взволнованным, чем когда-либо прежде; он отложил книгу в сторону, многозначительно взмахнув обеими руками. — Это может быть вызвано преждевременным открытием сёко, что и произошло в случае с вашей женой. Возможно, кто-то сделал то же самое с её матерью; или, поскольку она была гением Нэн, её узлы могли открыться спонтанно. Кто знает. Видите ли, это довольно редкое заболевание. На эту тему достаточно мало литературы.       Сердце Кикио упало. Она не была учёным, но могла догадаться, что означает «мало литературы», если это касается лечения.       — Как это лечится? — спросил Сильва.       — Были опробованы многие методы лечения. Само по себе хирургическое удаление катаракты было малоэффективно – они отрастали в два раза быстрее. Запечатывание исключительно повреждённых узлов ауры, похоже, тоже мало что даёт–       — Так что же работает? — вмешалась Кикио. У неё болела спина, от яркого света кружилась голова, и если ей суждено ослепнуть, то она хотела бы побыстрее об этом узнать. — Хоть что-нибудь?       Выражение лица доктора, казалось, смягчилось.       — Ваша катаракта усугубляется потоком Нэн. Запечатывание всех узлов вашей ауры навсегда – единственный верный способ остановить рост. Как только поток ауры будет остановлен, мы можем удалить их хирургическим путем, как обычные катаракты. Но если вы попытаетесь использовать Нэн снова, они вырастут вновь.       Установилась оглушающая тишина. Глубокая, холодная паника расползлась в её груди.       — Хотите сказать, она больше никогда не сможет использовать Нэн? — спросил Сильва.       — Если она не хочет ослепнуть, то да. Боюсь, другого пути нет.       Кикио потеряла сознание, упав на кушетку. Она использовала ауру, сколько себя помнила; спрашивать, что она предпочла бы потерять – зрение или Нэн, – было почти то же самое, что спрашивать, какую ногу она больше всего хотела бы отрезать.       — Кикио, — муж склонился над ней, озабоченно нахмурив брови. — Кикио, всё в порядке.       — В порядке? — повторила она.       Она ослепнет ещё до того, как ей исполнится тридцать, иначе ей придется бросить свою профессию. Что за убийца без Нэн? Кикио не была уверена, что сможет открыть врата испытаний без своей ауры – она будет слабее своих слуг, и ей придётся полагаться на защиту дворецких.       Ей казалось, что её сжимает огромная рука, перекрывая дыхание; перед глазами темнело.       — Кикио, не теряй сознание. Мы со всем разберёмся, — голос её мужа был ровным, но она ещё никогда не видела его более обезумевшим, чем сейчас; хотя его лицо было по-молодому гладким (ему было всего двадцать семь лет), она могла различить складки, которые когда-нибудь превратятся в морщины, разделяющие тяжелые брови, обрамляющие суровый рот.       — Нет необходимости решать это сегодня, — сказал доктор Зан. — По всей видимости, пройдет несколько лет, прежде чем её состояние станет серьезным, и десять лет, прежде чем она полностью ослепнет.       — Вы сказали, что это заболевание наследственное? — Сильва оглянулся на доктора. — Есть ли способ узнать, передалось ли это нашему сыну?       Паника с новой силой охватила её тело; она не думала о детях. Если Иллуми не сможет использовать Нэн, то все его тренировки – почти пять лет страданий – будут напрасными. Её сын никогда не сможет защитить себя от пользователя Нэн, и даже она, будучи отрезанной от Нэн, не сможет его ему помочь. Её нерождённый сын может быть обречен на такую ​​же судьбу или на слепоту. Младенец с мутными жемчужными глазами из её кошмаров оказался не столько призраком прошлого, сколько предзнаменованием будущего.       — Пока его сёко закрыты, нельзя сказать наверняка. И я бы посоветовал не открывать их слишком рано, так как, похоже, это и есть спусковой крючок. Но есть и хорошие новости, хотя это может быть просто нелепое совпадение...       — Что? — спросила Кикио. Она отчаянно нуждалась в крупице надежды. — Что за хорошие новости?       — Заболевание может быть связано с полом: все четыре задокументированных случая – женщины. Опять же, это может быть совпадением. При таком небольшом количестве объектов исследований мы не можем быть уверены, — доктор Зан пожал плечами. — Кикио, если вы позволите мне регулярно осматривать вас, я смогу больше узнать о прогрессировании болезни. Возможно, у меня даже получится разработать лечение, которое ещё не опробовали.       Кикио глубоко вздохнула. Она всегда в тайне надеялась, что у неё никогда не родится дочь – если в юности она чему-то и научилась, так это тому, как уязвим её пол – и теперь у неё появилась ещё одна причина быть благодарной за своих сыновей.       — Я сделаю всё, что от меня потребуется.       — Великолепно, — хлопнул в ладоши доктор. — Приступим со следующей недели. После сделаем небольшой перерыв, учитывая ваше, э-э, положение. Кстати, как там поживает наш новый Золдик?       — Прошлой ночью он устроил суматоху, — сказал Сильва, помогая встать Кикио на ноги. — Малыш Миллуки – боец.       Доктор Зан рассмеялся.       — Уверен, так и есть. Значит, вы определились с именем?       — Да, определились, — Кикио схватила мужа за предплечье, пытаясь успокоиться. — А теперь, если ты не возражаешь, дорогой, я бы очень хотела прилечь.       — Конечно, — сказал Сильва. — Одну минутку.       Её муж и доктор обменялись несколькими приглушенными фразами; наверняка они говорили о ней, но Кикио не могла заставить себя побеспокоиться об этом. Всё, что она видела, сливалось в яркую расплывчатую пелену, и ей не хотелось ничего, кроме как свернуться калачиком в тёмной комнате и забыть о судьбе своих детей.       Два часа спустя она дремала в постели, задёрнув шторы от полуденного солнца.       Через шесть часов у неё начались роды.

***

      Несмотря на то, что Миллуки Золдик родился на две недели раньше положенного срока, он весил внушительные 4,4 килограмма. Его крики оглушали, его кожа была розовой, а глаза отливали голубой сталью – Кикио, несмотря на то, насколько была измучена, плакала от радости. Она надеялась, что его глаза останутся такими же, как у отца, а не потемнеют со временем, как у Иллуми, но пока его зрение остаётся ясным, она будет считать себя самой счастливой матерью в мире.       Её первые роды прошли в операционной доктора Зана – холодной комнате, где даже полы были из нержавеющей стали, – но в этот раз она настояла на том, чтобы родить Миллуки в собственной спальне. Боль была ошеломляющей, но матрас (защищенный слоем впитывающих прокладок) и подушки, подложенные под спину, позволяли ей чувствовать себя так комфортно, как хотелось бы любой роженице.       Доктор выключил портативный светильник, и комната озарилась мягким светом жёлтых ламп. Было далеко за полночь, и луна казалась белым кольцом в окне; несомненно, это было последствием её ухудшающегося зрения, но в тот момент ей казалось это прекрасным.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Сильва.       — Устала, — Миллуки спал у неё на груди, наконец-то успокоившись. Она улыбнулась мужу. — Но счастлива.       Он улыбнулся в ответ, ласково сжав её плечо.       — Как думаешь, готова к посетителям?       — Посетителям?       Сильва отошел в сторону.       Сначала она не увидела ничего, кроме сплошного чёрного прямоугольника, но постепенно разглядела две фигуры. Одной из них был Иллуми (она поняла это не по лицу, неразборчивому в темноте, а по росту: слуг такого маленького телосложения у них не было). Другой, как она предположила, был Цубоне, дворецкий, которого они назначили ответственным за его обучение.       Кикио поправила платье, стараясь прикрыться, и поманила сына.       — Познакомься со своим младшим братом, Иллу.       Цубоне подтолкнул его вперед, и Иллуми вышел на свет. Когда он подошел к кровати, она увидела, что один его глаз заплыл. На этой неделе он изучал Эхо Ритма и, судя по его состоянию, техника давалась нелегко. Вероятность того, что Иллуми станет наследником семьи Золдик, в последнее время казалась незначительной, но со здоровым ребенком на руках эта мысль не беспокоила её так, как раньше.       — Его зовут Миллуки, — сказала Кикио. — Но ты можешь звать его Миллу, если хочешь.       Иллуми долго рассматривал младенца, не моргая.       — Вы хотите, чтобы я его убил? — спросил он.       Кикио резко вдохнула. Доктор Зан цокнул языком. Первым заговорил Сильва, присев на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз сына.       — Нет, Иллуми, я не хочу, чтобы ты убивал его. Миллуки – твой брат. Ты знаешь, что это значит?       Мальчик покачал головой.       — Это значит, что он – часть нашей семьи, как мы с тобой, а Золдик никогда не причинит вреда своей семье, — его взгляд скользнул в сторону Кикио, и она почувствовала, как быстро у неё забилось сердце; в его глазах была любовь, столько любви, сколько она никогда не видела, но больше того, было прощение. Что бы ни произошло между ними за последние пять лет, у неё были основания надеяться, что Миллуки снова сведёт их вместе.       — Когда-то ты был настолько же уязвим, как он сейчас, и как старший брат ты обязан защищать его, — Сильва снова повернулся к сыну. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что будешь защищать его, Иллуми.       Иллуми смотрел в пол. Капля крови стекла по его опухшему веку.       — Я хочу, чтобы ты сказал это вслух, Иллуми.       — Обещаю, папа.       — Молодец, — хлопнул он мальчика по плечу. — А теперь, почему бы тебе не вернуться к Цубоне? Я слышал, ты делаешь успехи в изучении Эхо Ритма.       Бросив последний взгляд на ребенка, Иллуми отвернулся. Он и Цубоне молча ушли, и их тела поглотил черный коридор.       Кикио выдохнула.       — Ты справился с этим лучше, чем смогла бы я.       — Да, но у тебя есть достойное оправдание, — он поцеловал тыльную сторону её руки. — А теперь, почему бы мне не отнести ребенка в детскую, чтобы ты могла помыться? Слуги готовят гостевую комнату, так что мы сможем поспать, пока они меняют простыни.       — Звучит прекрасно, — она с нетерпением ждала этого; удивительно, что даже после восьмичасовых родов она всё ещё могла держать глаза открытыми. — Всё в порядке, доктор?       — Да, Кикио, можно и так сказать. Я загляну к вам завтра, но и вы, и ребенок выглядите здоровыми.       Сильва и доктор обменялись рукопожатием, произнеся последние «поздравляю» и «спасибо». Она закрыла глаза. Когда она открыла их в следующий раз, муж уже опускал её в ванну, одной рукой поддерживая её спину, а другую положив под колени.       Погружаясь в тёплую воду, она думала об их первой совместной ночи шесть лет назад. Любовь казалась ей тогда безумием, как и всем молодым влюбленным; в семнадцать лет она ещё не знала, что такой сильный мужчина может быть способен на такую ​​заботу. Менее чем через неделю после знакомства они обручились, и Кикио в первый и последний раз покинула Метеор-сити. Она ни с кем не попрощалась, даже с матерью (если бы решилась, женщина наверняка попыталась бы её отговорить).       Шума от старших Золдиков было много. Особенно против их союза была бабушка Сильвы – ни один её внук не женился бы на грязи из Метеор-Сити, если бы она имела хоть какое-то право голоса. Несмотря на то, что Зено она тоже не нравилась, по крайней мере, казалось, он осознавал неизбежность их брака; нет силы более упрямой (или более глупой), чем двадцатидвухлетний парень, увязший с головой в своей первой любви. Лучшее, что мог сделать мужчина, – это откладывать свадьбу на как можно более долгий срок: «Разве не лучше было бы жениться весной, а, Сильва?» – и надеяться, что его сын передумает.       К счастью для неё, интерес Сильвы не был мимолётным влечением.       — Спасибо, дорогой, — пробормотала она, положив голову на бортик ванной. — Не думаю, что смогу оставаться в сознании и дальше.       — Тогда спи, — Сильва убрал волосы, упавшие ей на лоб. — Я скоро отнесу тебя в постель.       Она откинула голову назад, поцеловала его ладонь и снова закрыла глаза. Даже крики Миллуки не могли заставить её оставаться в сознании ещё хоть немного.

***

      Миллуки фыркнул, закашлялся и отвернулся от бутылки.       В первую неделю Кикио кормила его просто смесью, но в течение последних двух месяцев она добавляла туда небольшие дозы различных ядов. Такая адаптация была неизбежна – Иллуми прошел через то же самое – но было необходимо начать, пока ребёнок ещё мал. Выработать невосприимчивость у детей было легче, чем у взрослых; Кикио прошла через это всего за несколько месяцев до замужества, и провела много бессонных ночей, опустив голову в унитаз, чувствуя рвотные позывы даже после того, как её желудок оказывался опустошён. Зено и другие надеялись, что это испытание помешает ей стать частью семьи Золдик, но она ни разу не передумала. Диета из яда и соленого хлеба была предпочтительнее жизни в Метеор-сити.       — Давай, — сказала Кикио. — Ты должен поесть, Миллу.       Делая вид, что соглашается, малыш взял пластиковую соску в рот. Его крошечный носик сморщился, словно от отвращения. Рвоты пока не было. Хороший знак.       Она услышала, как скрипнула входная дверь позади неё, а затем послышались шаги, эхом отдававшиеся по каменной кладке. Она повернулась и увидела две размытые фигуры, окутанные светом; был ясный весенний день, а на окнах атриума не было занавесок, иначе она бы их задёрнула. В последние дни она предпочитала пасмурную погоду, а ещё лучше – кромешную тьму. Несмотря на то, что ночью она была практически слепа, темнота облегчала её надоедливые головные боли.       Её мужа легко было отличить по росту и волосам. Приземистую фигуру тестя она узнала по его походке – медленной, но твердой, с заложенными за спиной обеими руками. Его волосы казались белым пятном над размытым лицом.       — Добро пожаловать домой, — обратилась она к паре. — Как работа?       — Прошло без сучка и задоринки, — сказал Зено. — Семь убитых, минимум крови, свидетелей нет. Как мой новый внук?       Она улыбнулась, ставя (теперь уже пустую) бутылку на книжную полку.       — Он ест гораздо охотнее, чем Иллуми, это точно.       — Отлично! Может тебе снова начать кормить Иллуми из бутылочки, а? Этот ребенок стал слишком худым!       Кикио вежливо рассмеялась. Может, они с Зено и не были дружны, но всё же испытывали взаимное уважение друг к другу, что делало проживание под одной крышей терпимым.       Мужчина толкнул её мужа локтем, пробормотал что-то невнятное, а затем театрально зевнул.       — Ну, я не спал три дня, так что пойду-ка вздремну. Если к шести я всё ещё буду спать, то разбудите меня к ужину.       Конечно, отец. Хорошего отдыха.       Мужчина проворчал слова благодарности и пошаркал прочь, по-видимому, в свои покои.       Открытая арка отделяла роскошное пространство атриума, которое было в два раза больше кабинета, от гостиной. Там был (в настоящее время не зажжённый) камин, достаточно большой, чтобы в нем мог поместиться человек, и бриллиантовая люстра, в которой отражались голубые блики из окон. Кикио стояла в глубине комнаты, где свет был не таким ярким; Сильва сократил расстояние в четыре шага, приветствуя её поцелуем в щеку.       — Как прошёл осмотр? — спросил он.       — Всё хорошо. Было решено прекратить приём лекарств.       — Да?       Врач сказал, что они не помогают. Я тоже не заметила никакой пользы, — она вздохнула, прижавшись лбом к его груди. — Я скучаю по работе.       — Я знаю. Я поговорю с доктором в ближайшее время: отец посоветовал кое-что, что может помочь.       — Правда? — обычно она игнорировала советы Зено, но когда дело касалось её зрения, она с радостью встречала новые идеи.       — Если доктор решит, что это может сработать, я всё тебе расскажу, — Сильва немного отодвинулся, и она смогла рассмотреть его лицо; его глаза теперь были скорее серыми, чем голубыми – ещё один побочный эффект катаракты. — Как там тренировки Иллуми?       — Уже лучше. Он освоил Эхо Ритма вскоре после того, как вы ушли, и он делает большие успехи с метательным ножом.       — Рад это слышать, — он поднял руку, чтобы погладить спящего Миллуки; одной его ладони хватало, чтобы охватить всю голову ребёнка. — Мы с отцом поговорили об этом, и решили, что он готов к Арене.       Кикио отшатнулась, как от удара.       — Ты о Небесной Арене? Сильва, ему едва исполнилось пять.       — Отец отправил меня туда, когда мне было семь, и благодаря этому я стал сильнее, — он вернул руку на её талию. — Кроме того, было бы неплохо провести некоторое время наедине с новорожденным. Зачем разделять внимание, когда есть альтернатива?       — Но врач предостерёг нас от преждевременного открытия сёко, а на арене есть пользователи Нэн. Что если–       — Мы не можем позволить страху перед болезнью управлять нами, Кикио, — сказал он. — К тому же, большинство бойцов Нэн находятся на 200-м этаже и выше. Иллуми же нужно просто добраться до 200-го этажа, и тогда он вернётся.       Она опустила взгляд. По его тону было ясно, что спорить бесполезно, и в лучшем случае она сможет лишь выторговать отсрочку на несколько дней.       — Как долго он будет там находиться?       — Зависит от того, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до 200-го этажа. Мне потребовалось больше двух лет, и я справился даже быстрее, чем отец.       — Двух лет? — повторила она, думая, что ослышалась.       — Да, так и было. Но не волнуйся, Цубоне будет регулярно присылать нам отчёты о его прогрессе.       Её грудь стянуло, а желудок, казалось, расплавился. Они с сыном никогда не расставались более, чем на две недели; два года были чем-то непостижимым.       — Мы сможем его хотя бы навещать?       Сильва вздохнул.       — Чему мы его научим, если появимся посреди его первого задания? Он не сможет рассчитывать на нашу помощь каждый раз, когда попадёт в беду. Даже Цубоне будет держаться от него на расстоянии, позволяя ему самостоятельно перемещаться по арене.       Кикио склонила голову. Он был прав, конечно; было бы эгоистично препятствовать развитию Иллуми только потому, что она не была к этому готова. Если Сильва решил отпустить его, то и она должна. В конце концов, они оба любили своего мальчика и хотели для него только самого лучшего.       Он вернётся прежде, чем ты успеешь заскучать, — сказал он, в утешение поцеловав её. — Вот увидишь.       После этого она долго стояла неподвижно, глядя в пустой камин. Миллуки взвизгнул от боли, заставив её очнуться: она сжала его слишком крепко, и её ногти впились в его спину.       — Маме жаль, — успокаивала она, покачивая его, пока он продолжал плакать. — Мама не хотела.